На столе валялся растерзанный рюкзак, и Сева в одних брюках с яростью вскрывал тупым ножом банку мясных консервов, изредка поглядывая на Милку. Уж очень она смахивает на ведьму. Молодую, конечно, начинающую. Варит зелье и учится бормотать заклинания.
— Скоро откроешь? Макароны переварятся, — сказала она вежливо. Не стоит его раздражать, опять рассвирепеет.
— Ничего не сделается, подождут макароны. Или отодвинь котёл.
Милка взяла тряпку и беспомощно затопталась у плиты.
— И этого не можешь? Эх ты, зоолог! Давай тряпку, защитник животных!
Пока Сева отодвигал котёл, Милка всхлипывала.
— И нечего реветь. Ах, я так люблю кошечек! — передразнил её Сева. — Нет, не могу на тебя смотреть! Три замечательных пса погибают у неё под боком, а она слюнтяйничает с козой.
— А что я могла сделать? Мама не позволяет близко подходить к сараю. Говорит, могут взбеситься.
— Сама бешеная.
— Уж если так, то ты бешеный! Что мы могли? Немножко их кормили. Мама в ту щёлку бросает хлеб, кашу. У нас у самих мало. Ходили в колхоз, купили им свинину, картошку, да много не принесёшь, а на троих…
— Воду давали?
— Как же. Мама подсунула лист железа, края загнуты, и выливала потихоньку. Лакают, слышно.
— Бешеные не лакают. Ты же к сараю не подходишь. Издали слушала!
— Нечего придираться!
— Да… Валентины Терешковой из тебя не получится. Зато пай-девочка, послушная, к собакам не подходит, раз не велят. Удобно.
— Хотел выпустить их? Голова у тебя где? Чужие собаки слушаться не будут, всех перекусают, порвут кур и удерут в лес. Потеряются, а овчарки страшно ценные, породистые. Кто ответит перед хозяевами? Соображать надо, а не беситься.
«Дурёхе не додуматься самой. Слова матери повторяет, — подумал Сева. — Вообще-то, конечно, так». И уже мягче спросил:
— Какого цвета?
— Что какого цвета?
— Не про твой нос спрашиваю. Собаки.
— A-а. Красивые ужасно! У студента чёрная-пречёрная на спине, сбоку посветлее, а на животе и груди немножко белого. Грудь такая широкая, хвост пушистый, прямо до земли. Хозяина слушается, тот скажет «рядом», и пёс шагу вперёд не сделает, как военный, марширует.
— А остальные?
— Те серые. Помельче, но тоже прекрасные!
Недаром Сева был сыном кровельщика — залез на крышу сарая, ловко отвернул кусок толя. Осторожно отбил молотком доску, заглянул вниз. В полутьме горели собачьи глаза, слышалось частое дыхание. Жутковато, по правде сказать.
Понемногу зрение привыкло, и Сева начал различать псов. Действительно, хороши, особенно самый большой. Пасть огромная, клыки белеют. Такой цапнет — не поздоровится.
— Чего застрял! — крикнула снизу Милка. — Не понимаю, для чего выдумал с этой крышей…
— Ладно, не твоего ума дело. — Он достал из-за пазухи моток верёвки, спустил конец на землю. Милка привязала ведро, до половины наполненное похлёбкой. Похлёбка тёплая, вкусно пахнет мясными консервами. Сева лёг на живот и осторожно потащил ведро на крышу. Операция прошла нормально. Собаки почуяли запах еды и, заинтересованные, ждали, что будет дальше. Конечно, нетерпеливые овчарки расплескали часть ведра, но Сева с удовольствием слушал чавкание, повизгивание, ворчание. Он заставил Милку принести добавку. Ведро снова съездило вверх-вниз. Собаки уже поняли, в чём дело, и на этот раз не проливали похлёбку зря. Потом, сытые и успокоенные, улеглись, а Сева долго любовался на них сверху. Наконец он зачинил крышу и спустился. Милка спросила:
— Всё-таки не понимаю. Зачем было городить с крышей? Почему не накормить через щель?
Сева нахмурился и сделал вид, что занят: сматывает верёвку. Ответ не придумывался. Разве Милка поймёт, до чего ему хотелось посмотреть на псов, да и вообще им удобнее из ведра, чем по капле таскать из узкой щели. Милка не дождалась ответа и заговорила:
— Застанет ли мама ветеринара в колхозе?
— Зря пошла, — сказал Сева. — Что они могут посоветовать? Хозяева нужны.
— Ну, один, старший, в Москве. Понятно. А куда девался этот Фёдор.
— Какой Фёдор?
— Хозяин той чёрной собаки. Студент.
— Фёдор, Фёдор… А как фамилия?
— Терещенко. А что?
Нет, не может быть, просто совпадение. Сева не забыл встречи с Фёдором Терещенко. Хотя тот был в штатском, но, наверное, милиционер, а не студент. А почему бы не студент? Ведь ему лет… И приехал из леса, разговор был… И собирался наутро опять… Нет, не он. Фёдор отличный человек, такой не бросит собак. Даже думать нечего. Но всё же на всякий случай Сева спросил: