Должно быть, они очень близки. Она, наверное, заполняет пустоту, которую оставила в его жизни смерть Зари. Бедняга обожал свою дочь. Она была центром его вселенной, солнцем, освещавшим его дни, и луной, светившей ему темной ночью. По вечерам, когда он приходил домой с работы, Зари выбегала к двери и, обвив руками его мускулистую шею, обнимала отца. Этого ему было достаточно, чтобы снять усталость и почувствовать умиротворение. А в пятницу вечером Зари приносила ему во двор чай, пока он сидел у хозе в тени вишни и читал газету. Он всегда мечтал о внуках.
— Два внука, — скажет он, бывало. — Я научу их бороться и продолжать семейные традиции. Борьба — лучший на свете вид спорта!
И вот теперь ушли два человека, которые могли бы исполнить его мечту. Может быть, когда-нибудь Переодетый Ангел подарит ему переживания сродни тем, что могла бы подарить Зари.
Госпожа Надери повторяет, что Сорайя стала опорой, которая не дала семье рухнуть.
— Боже милосердный, не лишай человека радости вырастить свое дитя, — снова молится она, — и прокляни дьявола Среднего Востока, прислужника Запада и погубителя молодых жизней.
Мы молча опускаем головы. Господин Надери с вздохом прикуривает следующую сигарету. Сильно удрученный оттого, что их дом займут другие люди, я интересуюсь:
— Можно спросить, куда вы переезжаете?
— В Бендер-Аббас.
У меня замирает сердце. Правительство высылает непокорных служащих в Бендер-Аббас, город на побережье Персидского залива, известный невыносимой жарой и влажностью.
— Почему Бендер-Аббас? — спрашивает Ахмед.
Госпожа Надери смотрит на мужа, но ничего не говорит.
— Кто смог бы навеки позабыть Зари, останься ее семья жить в нашем переулке? — сдержанно отвечаю я вопросом на вопрос, хотя я взбешен новостью о том, что их отправляют в ссылку.
Ахмед неожиданно встает. Похоже, он смущен своим вопросом.
— Однако САВАК ошибается, — говорю я. — Никто и никогда не забудет ее, так или иначе. Ни ее, ни Доктора. Люди в этой стране не забывают и не прощают.
Глаза господина Надери увлажняются. Потушив сигарету и прикуривая следующую, он пристально смотрит на меня страдальческим взором.
Жаль, у меня не хватит смелости рассказать им о нас с Зари, но ведь любовь — это тайна двоих. Нельзя так просто сорвать с сердца завесу и раскрыть перед всеми сокровище любви. Я всегда удивлялся, почему вопреки пылкой душе нашей нации, чья поэзия наполнена любовными излияниями, в реальной жизни при общении с противоположным полом мы сдерживаем свои чувства. Несмотря на то что госпожа Надери видела нас с Зари в объятиях друг друга, она никогда не заговорит об этом, как и я. Неважно, что их дочь была центром моей вселенной или что я оплакиваю ее каждую минуту последние несколько месяцев. Некоторые вещи должны оставаться запечатанными в тайниках души.
Я смотрю на Переодетого Ангела и понимаю, что она по-прежнему глядит на меня. Ее глаза быстро моргают за темной кружевной завесой — глаза, напоминающие мне глаза моего ангела, только неулыбчивые.
Мы сидим в этой комнате несколько часов, почти не разговаривая, находя утешение в том, что разделяем общую боль. Впервые после смерти Доктора мы можем вместе скорбеть.
26
ГЛАЗА АНГЕЛА
Стоит почти весенняя, необычно теплая погода для этого времени года — середины эсфанда, или конца февраля, — однако мама требует, чтобы, выходя из дома, я надевал теплую зимнюю одежду.
— Такая погода может без всякого предупреждения измениться, — говорит она. — Сейчас тепло, а потом вдруг пойдет снег.
Она приносит из своего медицинского кабинета бутылку травяного отвара, настаивая, чтобы я проглотил две чайные ложки.
— Это поддержит твою иммунную систему, ослабленную за последние несколько месяцев.
Приятно осознавать, что некоторые вещи никогда не меняются.
Целый свет прослышал, что меня выписали из больницы, и все хотят меня видеть. Родственники и друзья семьи приедут в конце этой недели. Мать занята подготовкой дома. Она вытирает пыль, подметает, стирает простыни, пытаясь спланировать, где люди будут спать и чем она их будет кормить. Она называет гостей, не считая их:
— Господин и госпожа Касрави, две твои тети и два дяди, госпожа Мехрбан и бабушка с дедушкой — не так уж мало.
— Всего девять, — произносит отец.
— Не считай! Разве не знаешь, что считать людей — дурная примета? — бранится она.
— Почему? — спрашивает отец, раздраженно качая головой.
— Не знаю. Просто так.