Наташа прекрасно знала эту панораму. Если бы что-то изменилось или пропало, она бы сразу же это заметила. Но сейчас она видела, что все как всегда, то есть не видела ничего вообще. Она представляла себе все до малейших деталей, и поэтому пейзаж стал невидимым.
Иногда ей казалось, что она сама плывет в облаках. Она чувствовала себя очень легкой.
Она думала о Савле и думала о свой басовой партии, размышляла, где он может быть, и слышала музыку у себя в голове. Где же Пит? Она хотела услышать его флейту. Пора было записать кое-что для «Города ветров». Она поняла вдруг, что не может сосредоточиться. Она уже несколько дней боялась и тревожилась. Но ей все равно хотелось записать флейту.
Наташа думала только о флейте и даже хотела убрать из комнаты все лишнее. Кровать, телефон, чашки, стоявшие у подушки. Она хотела закрыть дверь, забыть остальную часть квартиры и просто смотреть в окно, прямо сквозь занавеску, как сквозь разбавленное молоко. Ей не нужны были другие звуки, кроме еле уловимого шума с улицы и ее собственного секвенсора, с помощью которого она сплела бы свой «Город ветров».
Пару недель назад, когда звонил Фабиан, она рассказала ему об этом треке, и он тут же пошутил над названием. Типа это что, песня о человеке, который обожрался фасоли, или что-то в этом роде. Она бросила трубку и долго кляла Фабиана, говорила, что он козел и дебил. Она пыталась забыть про эту шутку или взглянуть на нее его глазами, но все равно считала, что он неправ. Она стала гораздо хуже думать о Фабиане. Хотя, может быть, нужно просто было дать ему послушать трек.
Услышав слово «ветер», он не мог удержаться от своих детсадовских шуточек. Наташа не понимала этой анальной фиксации. Это все для пацанов. Но как показать ему то, что видела она, когда придумывала это название, когда играла музыку, когда создавала нечто, от чего обрывалось сердце?
Начиналось все с какого-то пафосного джангбита, а потом потихоньку вступало пианино. Она обработала звук так, что в нем не осталось ничего человеческого. Обычно она ничего такого не делала. Клавишные, которые так часто убивают джангл, низводя его до хауса и идиотских клубов Ибицы, здесь рассказывали об уничтожении всего человеческого. Они жалобно и грустно плакали, как призрак. Клавишные пытались вспомнить, что такое меланхолия, и показать ее всем. «Что это? Это грусть?» – как бы спрашивали они. Я не помню. А под клавишами она на долю секунды накладывала шум радиопомех, неслышный человеческому уху.
Она очень долго искала этот шум, записывая отрывки со всех радиостанций, забраковала их все, но потом все же нашла именно то, что хотела.
За клавишами вступал ритм, который повторялся несколько раз с большими перерывами, разрывая музыку. Поначалу шел снейр-барабан, быстрый и глухой, звук, похожий на хоровое пение, взлетал и переходил в электронную оркестровку надуманных эмоций, лишенных настоящего чувства.
Потом вступал бас.
Очень скромный бас, один удар, пауза, еще удар, пауза, удар, длинная пауза… два удара и возврат к началу. На этом фоне снова появлялись обрывки радиопомех, на этот раз более длинные, они повторялись в случайном порядке и наконец переходили в постоянный шум. Казалось, что кто-то пытается заглушить музыку белым шумом. Она гордилась этими помехами. Она создала их специально, настроившись на станцию на короткой волне и тут же потеряв ее, чтобы сквозь треск и шорох слышались голоса, которые как будто хотели выйти на связь, но тут же пропадали в сплошном шуме.
Радио существует для общения. Здесь оно пропадало, жульничало, забывало о смысле своего существования, как и клавишные. Люди не могли найти этот город.
Потому что Наташа создавала именно город. Она неслась по воздуху на огромной скорости между высокими заброшенными зданиями, серыми, огромными, полуразрушенными, пустыми, разношерстными. Она тщательно рисовала эту картину, отдавая ей очень много времени, вплетая в трек сотни намеков на присутствие человека, сотни голосов, которые хотели что-то сказать, сотни тупиков и разочарований.
И, втянув своего слушателя в город, оставив его в полном одиночестве, Наташа обрушивала на него Ветер.
Вдруг врывалась флейта и начинала передразнивать обрывки радиоголосов. Этот трюк она стянула из альбома Стивена Райха, который бог знает где услышала. Композитор заставил скрипки подражать человеческому голосу. Помехи повторялись раз за разом, ритм тоже, и бездушные клавишные, а потом помехи делались громче, а флейта эхом звучала еще несколько мгновений и наконец исчезала. Порывы ветра гоняли мусор по улицам, снова и снова. А потом появлялись две партии флейты разом, они накладывались друг на друга, сплетались и сливались в жуткую какофонию, они были то музыкой, то жестокой силой природы, то фальшивили, то рассказывали о городе, то вторгались в него, и город тут же менял их под себя. Флейта долго плакала и визжала где-то на фоне, прорываясь сквозь все другие звуки, заглушая их, принижая, запугивая. Помехи продолжали слышаться на фоне, но флейта уничтожала их. Клавиши звучали, но партия их сокращалась раз за разом, пока не превращалась в единственную ноту, отсчитывающую ритм, как метроном. Потом исчезала и она. Умолкала флейта, и оставался только ветер. Флейта, белый шум, барабаны, бас исчезали, оставляя только голый четкий ритм.