– Романтично, – с одобрением возразила лекарка.
Они не стали зажигать свет, сидели в уютных зимних сумерках – в тепле, с шоколадом, в отблесках прирученного домашнего пламени. Зинта подумала о том, что ни разу не видела саламандру, разве что ожог от нее довелось исцелять.
– Потом я ее похитил и за все отыгрался.
– А вот это уже зложительский поступок, и хвалиться тут нечем!
– Да нисколько не зложительский. – Эдмар рассмеялся, его глаза мерцали в полумраке, и смех был такой же мерцающий. – Мы с ней всю дорогу играли, к общему удовольствию, и я подарил ей массу новых впечатлений, каких она нигде больше не получила бы. По-моему, она это все-таки оценила, раз не стала меня убивать. Даже больше – не сбежала, когда подвернулся шанс вырваться на свободу. Я слишком опытный игрок, чтобы опуститься до пошлости или незапланированных унижений, так что я ничего плохого ей не сделал. А она тоже отчасти игрок, пусть и делает вид, что это не так. Жаль, что ей нельзя в Сонхи. Она говорила, что хотела бы здесь побывать, но при ее на три четверти искусственном организме это категорически противопоказано. Что ж, зато не явится за Хантре.
– Заманил его сюда и доволен, – грустно упрекнула Зинта.
– Увы, не могу сказать, что я доволен. – Собеседник подмигнул и скорчил расстроенную физиономию.
Ну, как этого комедианта ругать, если для него все на свете – сплошной театр?
– Он ведь опять от меня ускользает, – продолжил Тейзург с оттенком печали. – Как будто я ловлю лунный свет на воде, и это продолжается уже целую вечность.
– А может, тебе этого и не надо? Ну, я имею в виду, никаких таких отношений в зложительском смысле не надо…
– Почему же сразу в зложительском? – Он вскинул бровь.
– Потому, – отрезала Зинта с праведным торжеством – тут она была на своем, как он порой выражается, игровом поле. – Позабыл, что я лекарка? Что для человека неполезно, я тебе хоть во всех подробностях расскажу. Да в таких подробностях, что не обрадуешься.
– И всю романтику порушишь. Наступишь на извращенно прекрасную волшебную орхидею, смахнешь нежнейшую радужную пыльцу с крыльев флирии…
Он не призадумался и не рассердился, наоборот, понес околесицу. Да она давно уже усвоила, что его ничем не проймешь.
– Погоди, дай договорить! Вот почему ты всегда стараешься заморочить? Может, он для тебя что-то символизирует – ту жизнь, к которой тебя всегда тянуло, какое-то, может, просветление… Я не мастерица говорить складно, как ты или Суно, но ты понял, что я хочу сказать?
– Ой, как все сложно! – ухмыльнулся этот зложитель.
– Значит, серьезно разговаривать ты не хочешь?
– Зинта, я ведь начал серьезно, а ты сразу давай сводить разговор на клинику – по-твоему, это было по-доброжительски?
– Да!
– Позволь с тобой не согласиться.
– Не позволю, – буркнула Зинта и, не желая ввязываться в словесные игры, на какие он мастер, сама перевела на другую тему:
– Лечебница у тебя в Ляране уже принимает больных?
– Почти переполнена. – Он криво ухмыльнулся. – Тебе понравится, она красивая – вначале предполагалось, что это будет еще один дворец.
– Я бы и рада на нее посмотреть, да какие мне теперь путешествия…
– Не теперь, так потом, а пока я тебе ее нарисую.
Уже после того, как он ушел, Зинту осенило: вовсе она не отказалась от путешествий, просто отложила их на потом! Лет через пятнадцать-двадцать, когда ее дети вырастут… Главное, не стать за это время закоренелой домоседкой.
Эту комнату Кемурт про себя называл «безликой» – тут не было ничего приметного, чтобы дать ей какое-нибудь другое название, например, «зала с нефритовой мозаикой», «комната с лилиями на потолке», «тупичок с радужным креслом», «комната с китонскими куклами», «гостиная со стрекозиными гобеленами».
До белизны светлые кленовые панели, на полу коричневый, как палая листва, ковер и под цвет ему сурийские подушки для сидения, а из мебели только низкий деревянный столик.
Хантре Кайдо повадился приходить сюда в облике и лежать, свернувшись, на подушке возле облицованной изразцом печки. Тут-то Кем его и нашел.
– Эдмар опять варит кофе на троих, – шепнул он, присев на корточки перед котом, недовольно приоткрывшим щелки янтарных глаз. – Опять сахара не доложит… Он же грозился приучить нас к прелести настоящего кофе – к той горечи, которую он сам любит. С сахаром нормально, а если по его рецепту, на вкус хуже касторки. Только не говори ему, что я тебе это сказал.