И тогда Фарийма воззвала к Зерл, моля о помощи.
В Палахиде обычай запрещает женщинам молиться Неотступной. Только воины могут обращаться к богине преследований и сражений, для женщины это тяжкое преступление, а ту, что осмелится войти в храм Зерл, надлежит побить камнями – так наставляли ктармийские вероучители.
Еще год назад она бы не посмела, но за время путешествия из Палахиды в Лярану насмотрелась на всякое. В иных городах двери храмов Зерл были открыты и для мужчин, и для женщины, а еще люди рассказывали, что на юге за Олосохаром есть такие страны, где женщины тоже становятся воинами.
То ли ее отчаянный беззвучный возглас достиг слуха Неотступной, и та, поглядев с удивленной улыбкой из своих запредельных чертогов, послала Фарийме подсказку, то ли само по себе нарушение запрета смело какие-то внутренние помехи, но она поняла, что надо сделать. Придушить его – веревкой, шарфом, поясом, чем угодно…
Ктармиец не мог не слышать ее шагов, но решил, что следом бежит кто-то из его товарищей, и не оглянулся. Возле двери, которая вела с лестницы в коридор первого этажа, он замешкался, осторожно выглянул – и тут ему сдавило горло наброшенной сзади удавкой.
Фарийма душила его своей матхавой. Он ждал вовсе не такой опасности и не успел напрячь шейные мышцы, что дало бы ему хоть какой-то шанс. Хрустнула гортань, но он все еще пытался сопротивляться, а Фарийма изо всех сил тянула концы захлестнутой тряпки и выла, как разъяренная кошка, выпустив наружу всю ту муку, которая грызла ее целый год и добрую половину души ей выгрызла.
Жертва уже обмякла, словно громадный бурдюк с водой, а она продолжала душить, но потом поняла, что все закончено, и опустила враз ослабевшие руки.
Ктармиец тяжело осел на пол. Фарийма привалилась к стене, у нее не было сил, чтобы отойти в сторону. В боку болело, как от ушиба – похоже, он ее ударил. Ну и пусть. Зато без матхавы легче дышалось.
Они победили, но не успели.
Это он опять не успел. К тому времени, как он ворвался в первую из палат, где держали заложников, бандиты убили семнадцать человек. Развлекались, пока маги Ктармы выполняли основную работу – плели разрушительное для города заклятье, ради которого все и было затеяно. Обезображенные трупы с вырванными языками и отрезанными носами лежали на полу возле стены, устрашая живых, которые ожидали своей очереди. Уже и мухи жужжали над лужами свернувшейся крови.
Ему надо было оказаться здесь на три-четыре часа раньше. Слишком поздно уловил, куда нацелилась Ктарма, да потом еще они с Эдмаром потеряли драгоценное время, поскольку из-за вражеских чар не смогли открыть Врата Хиалы поближе к лечебнице. Ощущение проигрыша и своей вины было острым, словно поворачивали в ране нож, однако не мешало ему действовать.
Перебив бандитов наверху – он видел, кто есть кто, и посылал смертоносные импульсы точно в цель, словно вел избирательно-веерную стрельбу (как будто в прежней жизни ему приходилось использовать оружие с такими возможностями), он перекинулся, выпрыгнул в окно, снова перекинулся и зачистил двор. Кое-кто сбежал, но Хантре был нужнее здесь и вместо погони бросился на помощь Тейзургу.
Вдвоем они дожали ктармийских магов, заодно вконец угробив трапезную, еще полчаса назад чистенькую, с растительными фресками на стенах. Хантре мимоходом посочувствовал уборщикам, которым придется отскабливать от этих стен кровавые ошметки, – и снова наверх. Лекари убиты, но кто-то должен оказать помощь пострадавшим. Он умел и раны перевязывать, и даже в какой-то степени лечить, используя собственную энергию.
Было уже за полночь, когда его увел оттуда Золотоглазый. Чуть ли не за шиворот уволок, объясняя по дороге, что пациентами займутся лекари под дланью Тавше, которых он только что доставил сюда из Молоны через Хиалу. Можно считать, похитил, но объяснил им, что на то воля Милосердной, и эти доброжители уже взялись за дело, их ведь хлебом не корми – дай принести пользу, а Хантре сейчас надо отдохнуть.
От его болтовни голова шла кругом, потом он еще и кружку подсунул, пить давно хотелось – и Хантре лишь спустя несколько секунд понял, что хлебнул сонного зелья. Как будто провалился в бездонное облачное море, где можно только спать и спать, даже во сне ничего не видя, не слыша, не ощущая…
Выплыл он из этого сонного океана не там, где закрыл глаза. Точно не там. Комната с белыми стенами и желто-зелеными циновками на полу, окна закрыты бамбуковыми жалюзи, над кроватью шелковый балдахин с озерами и камышами. В углу умывальник с зеркалом, перламутровыми инкрустациями и медальонами из ракушек. На низком столике у изголовья хрустальный графин и бокал.