ты таешь от мужских прикосновений – и это не метафора. таешь, растекаешься, становишься податливой на краткий миг, когда тебя можно начинать лепить. если упустить этот миг, совсем растечешься, как прошлогодний снег, как вчерашнее мороженое.
для тебя любовь – означает единственное желание – полностью раствориться и исчезнуть.
не владеть, не обладать, не созидать, не созерцать.
чтобы просто тебя не стало.
любовь для тебя крайне разрушительное чувство.
не дает ничего. так ведь и не берет.
не брать и не отдавать.
ты хочешь только, чтобы тебя не стало. ты охотно принимаешь всё – любую позу и любую форму. без метафор.
никакие человеческие отношения с объектом любви невозможны.
русалочка превращается в морскую пену,
снегурочка растекается грязной лужицей.
ты зачем-то продолжаешь существовать между двух ипостасей – лягушкой и царевной.
и тебя спасти – это от тебя отказаться, заморозить для завтрашнего дня, отойти в сторону. уйти и оставить.
**/**/2008 lina write:
любовь не входит в принятый список жизненных ценностей: семья, дом, здоровье, работа, успех, творчество, деньги, карьера, гендерная востребованность, свобода – и прочее (я плохо разбираюсь в принятых жизненных ценностях, только точно знаю, что любовь в этот список не попадает).
любовь – довольно неприятная штука – она обесценивает весь этот список, но ничего не дает взамен.
я вообще, совсем, совсем о другом. я о том – чем любовь отличается от эгоизма.
любовь – это не собственничество, но и не жертвенность.
я где-то прочла, что эгоист даже позволит другому человеку быть счастливым, если этим счастьем тот будет обязан ему
самопожертвование – это тоже довольно эгоистичная сладость
но любовь – это совсем другое. любовь – это когда ты позволяешь человеку быть счастливым – даже без тебя.
это такая редкость.
и тут вопрос – ради чего ты готова отказаться от любви. и от чего ты готова отказаться ради любви. вопроса два – ответ один: ради любви я готова отказаться от любви.
XXI
В качестве эпиграфа:
Страшно ждать, но встать еще страшнее. Где он, где он, ангел светлокрылый? – Милый ангел, приходи скорее, Защити от крысы и помилуй!Николай Гумилев
«Потом» – наступило довольно скоро, когда выпал уже настоящий плотный снег и укрыл своей белизной все беды и горести. Хорошо начинать новую жизнь – с белого снега. Как новый роман – с белого листа.
Особенно хорошо начинать эту новую жизнь в деревенском старом доме, со скрипящими половицами, с настоящей русской печкой, с морозными узорами на стеклах.
В городе не бывает такой зимы, особенно в Петербурге, где серая мразь и слякоть – и под ногами, и над головами.
А тут белое-белое поле, снег слепит глаза. Все белое и бескрайнее. Пуховые сугробы – похожи на гигантские пирожные меренги. И ослепительно синее небо – куполом.
Крошка Цахес сходил с ума от счастья – взрывая эти сугробы; Виктор с удовольствием бы составил ему компанию – носиться с радостным визгом, падать плашмя, валяться на снегу, зарываться в самую глубь сугроба – и выскакивать оттуда ракетой.
Но эти щенячьи удовольствия стоило оставить на «потом». Сначала надо было заняться хозяйством. Растопить печь, разгрести дорожку от ворот до крыльца, смести паутину из углов дома, который пустовал уже месяц. Дров нарубить, воды натаскать. Виктору чертовски нравилось хозяйничать в Асином доме.
Сама Ася пошла к соседям, которые держали скотину – договориться насчет молока и яиц, они собирались задержаться в деревне подольше, встретить тут и Рождество, и Новый год.
Ася вернулась с трехлитровой банкой парного молока и с медом. Мед был в сотах, гречишный, душистый, темный, практически черный, и когда начало смеркаться – у растопленной печки ужинали – медом и молоком, и свежеиспеченным хлебом, прямо из печи.
Цахес лежал под столом у их ног, березовые дрова в печке уютно потрескивали, тускло светила керосиновая лампа – и было тихо и хорошо, и тепло и сладко.
Как тут пробежала черная тень. Цахес взвизгнул – метнулся белой молнией – схватил верещащую крысу.
Ася вскочила буквально на стол и тоже принялась визжать. Виктор лишь добродушно похохатывал.
– Ну что ты как маленькая...
– Я их очень боюсь, я честно, я очень их боюсь.
– Крысоловки есть?
– Да, на чердаке, сейчас принесу,– Ася осторожно слезла со стола, глядя себе под ноги.– Ну что за чертовщина, по осени всех истребила ведь.
– Запустила ты дом, да, хозяюшка, приезжать надо чаще. Ну, пойдем на чердак.