— Найди книгу. Это все, что имеет значение. Пока он не скопирует рисунок этой дух-клетки, он не сможет заставить сивиллу сказать ему что-либо. Возьми книгу, пока он не закончил, парень, а потом беги, беги, спасая свою жизнь.
Из комнаты впереди полыхнула вспышка ослепительного света, и Чедфеллоу выхватил свой меч. Но это были только Дрелларек и Дасту. Каким-то образом они снова зажгли свои факелы. И мужчина, и смолбой выглядели невменяемыми, их лица блестели от сажи и пара, дикие глаза подергивались.
— Никаких признаков его присутствия, — сказал турах, сплевывая. — И Роуз ошпарил свою треклятую ногу на полпути к огоньку — ступил в бассейн с кипящей водой. Я был почти готов стукнуть его по голове и унести отсюда. Но у твоего друга Герцила были другие идеи. Дело чуть не дошло до драки.
— Мы должны остановить Аруниса, — прохрипел Чедфеллоу.
— Мы можем остановить его, уплыв подальше! — Дрелларек ткнул доктора в грудь. — Ты должен быть умным. Скажи мне: капитан безумен или нет?
— Это скоро закончится, — сказал Чедфеллоу.
Пазел и Дасту обменялись взглядами.
— Ага, — прошептал старший смолбой, — так или иначе. Вот, возьми его. — Он протянул Пазелу свой факел.
— Спасибо, — сказал Пазел, с чувством сжимая его руку.
Дасту выдавил слабую улыбку.
— Чтобы ты видел свои босые ноги, — сказал он.
Они расстались и пошли дальше. С факелом должно было стать лучше, но не стало. Слишком мало воздуха, слишком много приторного запаха, и тени угрожающе выпрыгивали на каждом повороте. Теперь они могли видеть стены и обнаружили, что на многие из них расписаны отвратительными фресками: тонущие каноэ, убитые животные, искалеченные люди, спасающиеся бегством через пальмовые леса, воины, поднимающие отрубленные головы.
Пазел вспотел и тяжело дышал. Снова и снова ему приходилось низко пригибаться, спасаясь от перегретого пара, просто для того, чтобы дышать. Чедфеллоу приходилось еще хуже. Он сбросил пальто, расстегнул ворот рубашки. Вскоре он начал останавливаться, низко пригибаясь, задыхаясь, как будто вот-вот упадет в обморок. Пазел крался на несколько шагов вперед, обдумывая варианты, страстно желая увидеть как проблески дневного света, так и чародея.
Затем Чедфеллоу исчез. Пазел почувствовал укол паники. Как он мог упустить его? Как долго он пробирался в одиночку? Пазел бросился обратно по коридору, пробежал их последние два поворота. Потом набрал воздух, чтобы закричать, но пар так сильно обжег его легкие, что он пошатнулся и схватился за грудь.
Факел рассыпал все свои угли. Они лежали у его ног, шипя и умирая, единственный свет, оставшийся в мире. Пазел пополз вперед, квакая: «Игнус, Игнус». Через несколько ярдов его рука опустилась в горячую воду. Он отпрянул назад с криком боли. Пойманный в ловушку, ослепленный, обожженный. Он в отчаянии закрыл глаза.
И тут произошло нечто поразительное. Пазел снова подумал о своей матери. Это было не то же самое видение, что на балконе. На этот раз Сутиния смотрела на него так, как часто смотрела: строго, но с любовью. Твой Дар, наши жертвы, все эти годы, когда ты выживал сам. Неужели все это было напрасно?
Пазел был потрясен. Почти шесть лет прошло с тех пор, как он слышал этот голос, но как живо он вспомнился ему сейчас! Пазел повернулся и пополз обратно к факелу, стряхивая влагу с рук. Затем, используя угли, которые уже погасли, он уговорил несколько живых углей вернуться в просмоленную паклю. Он поднял факел и осторожно подул, и вскоре слабое пламя ожило.
В этот момент по коридору эхом разнесся громкий вопль. Сивилла, ближе, чем он когда-либо слышал ее — прямо впереди, если только эхо его не обмануло. Он продвигался вперед на четвереньках, пока не попал в более высокую комнату, где пар был не таким густым. Здесь он встал, слегка покачиваясь. Необычная комната: расписанная сценами со сбором риса и пасущимися животными вдоль окаймленной пальмами реки, а не резни и войны. И прямо по полу бежал глубокий, бурлящий поток в выложенном плиткой шлюзе. Он прикоснулся к воде, которая оказалась чистой и прохладной.
Из комнаты было несколько выходов. Пазел снова прислушался, но не услышал ни звука. Затем, повинуясь внезапному порыву, он наклонился и плеснул водой себе в лицо. Это было блаженное чувство. Он набрал еще воды и смочил грудь, держа факел на расстоянии вытянутой руки. Он закрыл глаза и вздохнул от удовольствия.
В третий раз, когда он опустил руку в воду, что-то схватило ее и крепко сжало.
Он должен был быть в ужасе. Но он узнал ее слишком быстро и не успел испугаться. Золото, чудесный прилив золота через разум и сердце, и радость, подобная внезапному избавлению от боли. Он открыл глаза и увидел, что она поднимается из воды, ее лицо сияет.