— Кто смеется? Кто смеется, черти вам в глотку? — Ускинс теперь метался туда-сюда, нападая на одного моряка с каменным лицом за другим, делая себе бесконечно хуже. Даже некоторые из пленных выглядели мрачно обрадованными. Затем грохочущий голос Роуза заставил всех замолчать:
— ЛОЖИСЬ!
Едва это слово слетело с его губ, как прогремела пушка. Мы бросились плашмя, когда из «Жизнерадостного» с визгом вылетело ядро, пробило дыру в мидель-планшире, снесло часть вант грот-мачты &, пролетев прямо над палубой, упало в волны у нашего правого борта. На китобое еще были люди! Ускинс очнулся от своего безумия и закричал на Берда & Таннера, которые выпустили самый какофонический залп, который я когда-либо слышал или надеюсь услышать. Со своего места у бизань-мачты я видел, как маленькое суденышко из Опалта вспороли, как рыбу разделочным ножом, прямо вдоль средней палубы. А Ускинс все орал:
— Перезаряжай! Вытаскивай & перезаряжай! Таннер, ты что, глух как пень?
Конечно, мы все наполовину оглохли — а потом наш собственный дым поднялся вверх & окутал верхнюю палубу, как саван. Роуз отправил туда своего клерка, я последовал за ним. Я задыхался, меня рвало, но все-таки я увидел клерка у локтя Ускинса, делающего жесты прекрати. Первый помощник понял & каким-то образом прохрипел:
— Отбой.
Дым рассеялся, & я повернулся к планширю. Все было кончено: на «Жизнерадостном» не было палубы, с которой можно было бы по нам стрелять, не было ни одного человека, который мог попытаться это сделать. Корабль опрокидывался в нашу сторону, пузырился & тонул; через пять минут его грот-мачта опустилась на нас, как обвиняющий перст; еще через пять он был не более чем мусором, обломками & запахом горящего кита.
Я принялся уводить зевак с палубы. Дрелларек наблюдал за мной, положив руку на рукоять меча. Как будто он ожидал каких-то неприятностей от меня, сломленного старого труса, каким я & являюсь. Капитан Магритт пришел в сознание & стоял, рыдая, между своими охранниками. Чедфеллоу & Фулбрич перевязывали раны. Пазел Паткендл посмотрел на меня & просто спросил: «Почему?»
— Убирайтесь, парни, убирайтесь. — Я пробирался вдоль планширя, то & дело уговаривая тураха убрать свой клинок. Впереди меня Болуту что-то строчил в своем блокноте. Когда я подошел ближе, он внезапно поднял глаза & протянул его мне. Я прочитал: Каждое безобразие играет ему на руку.
Наши глаза встретились:
— Вы имеете в виду Роуза? Или Аруниса?
Болуту покачал головой. Быстрые каракули. Сандора Отта.
— Мастера-шпиона? Он все еще прячется в сточных канавах Ормаэла, так?
Болуту просто посмотрел на меня.
— В любом случае, — неуверенно продолжал я, — как такое преступление может сыграть ему на руку? Вы что, не обратили внимание? Наши люди были готовы к мятежу!
Снова каракули. Но они этого не сделали.
— Ну, просто побоялись, — сказал я. — Но это не может длиться вечно. Посмотрим, как будут обстоят дела, когда они будут бояться Неллурог больше, чем Роуза или Аруниса.
Болуту какое-то мгновение рассматривал меня, в его глазах было недоумение. Затем он вырвал страницу & стал писать, пока его карандаш не сломался; тогда он вынул еще один, закончил сообщение & отдал мне страницу.
Они должны бояться Отта. Сначала он заставил их солгать. Затем он заставил их казаться погибшими. Сегодня он делает их убийцами. Завтра он заставит их поверить. И они поверят. У них не будет другой цели в жизни, кроме этого дела.
Роуз — орудие Отта, сэр. А Аруниса вы должны оставить нам. Мы сразимся с ним, когда придет время. Сражаться с ним сейчас означало бы просто сражаться с тенями.
— Нам? — удивился я.
Прежде чем я успел ответить, мистер Лацло неуклюже подошел & схватил меня за локоть. Он выглядел глубоко оскорбленным.
— Жир! — воскликнул он. — Весь этот драгоценный жир! Позор! Почему мы сначала не откачали его досуха, квартирмейстер?
Я рявкнул на него всем голосом, который во мне еще оставался. Затем я повернулся к Болуту, желая получить ответ на свой вопрос. Но черный человек закончил со мной. Ужас от того, что мы сделали, снова отразился в его глазах, которые смотрели в небо & мимо меня. Я обернулся & увидел огромный столб нашего пушечного дыма, поднимавшийся все выше & выше по мере того, как ветер относил его на юг. Сердце облака было густым, как чернила, & казалось, что оно будет подниматься вечно — темный воздушный шар, несущий весть о нашем преступлении к небесам. Но хвост облака уже растягивался & бледнел, уменьшаясь почти до невидимости. Пока я смотрел, облако исчезло, а вместе с ним & дюжина с лишним живых душ, надежда, память, воля, любовь & борьба, все закончилось в одно мгновение, чтобы беспечные живые могли забыть их & продолжать жить.