В конце концов их случайная прогулка по верхней палубе перестала отвлекать ее от мрачных мыслей и заставила задуматься о животных в клетках. Она выбрала тихое местечко возле люка № 3, скрестила ноги и села.
— Я не хочу сегодня ужинать, — сказала она. — Вам двоим лучше идти без меня.
Она прислонилась спиной к свернутому перлиню. Мальчики посмотрели друг на друга, и она представила себе их желудки и военную солидарность. Затем Нипс сел слева от нее, а Пазел, немного неловко помявшись с ноги на ногу, справа. Она попыталась поймать его взгляд, но он избегал смотреть на нее, уставившись на мягко вздымающийся грот. Матросы третьей вахты ходили вокруг них, болтая, в то время как по левому борту кто-то пытался (возможно, впервые в жизни, потому что звук терзал уши) настроить скрипку.
Она сидела между ними, наблюдая, как они ерзают, и гадая, кто из них первым нарушит молчание, попытается развеять ее страхи, сказать что-нибудь доброе и глупое. Как раз в тот момент, когда она решила, что это может быть только Пазел, заговорил Нипс.
— Они должны отправить нас на берег собирать яйца, — сказал он. — На Черные Плечи, я имею в виду. Пятьдесят лет назад на одном из них потерпел крушение рыбак из Соллочстола. Целых три года он питался яйцами морских птиц. Девять месяцев он жрал их сырыми; потом нашел большую раковину моллюска и стал варить яйца в ней, но еще через три месяца она треснула на огне. Затем вулкан ожил, повсюду появились дырки, из которых шел пар, и он обнаружил, что может готовить яйца, положив их в старую рыболовную сеть, привязав сеть к шесту и подвесив над одной из дырок. А когда пар переставал идти, он карабкался на край вулкана и жарил яичницу на горячих камнях, но в итоге так сильно обжег язык, что больше не чувствовал вкуса. Вскоре его спасли, и он прожил долгую жизнь на Соллочстоле. Полагаю, здесь есть мораль, так?
— Точняк, — сказал Пазел. — Не будь тупой задницей и не лижи горячие камни.
Нипс наклонился и добродушно шлепнул его по голове:
— Ты сам задница, помнишь? Мне страшно подумать, что бы ты сделал на том острове. Повернулся бы спиной к вулкану, для начала.
Таша невольно улыбнулась. Нипс ударил ее о бок Пазела, и она еще не совсем отстранилась. Она действительно хотела хоть какого-то утешения. Ни руки, обнимающей ее, ни голоса, говорящего ей, что все будет хорошо. Утешения такого сорта ей давали всю жизнь, и они обычно терпели неудачу. Чего она хотела, так это чтобы Пазел взял ее за руку, крепко переплел пальцы и пообещал, что, по крайней мере, не исчезнет. Она хотела его прикосновений, его внимания, его глаз, их удивленного блеска перед тем, как они поцеловались в туалете. Это первая любовь, подумала она, слегка возмущенная банальностью. Я люблю его. Какой абсурд.
И все же она была рада темноте. Нипс говорил что-то о Брамиане, о людях-леопардах, косматых носорогах и других, еще более странных существах, которые, как говорят, обитают в его лесах. Скрипач попробовал сыграть песню, сдался, попробовал еще раз в более высокой тональности. Таша прижалась плечом к руке Пазела и почувствовала, как он испуганно вздохнул. Он немного дрожал, хотя ночь была теплой. Таша почувствовала, что ее собственное дыхание участилось. А потом он прижал колени к груди и отодвинулся.
Она была зла, возбуждена и сбита с толку. Да, подумала она, глядя на его лицо сбоку, ты бы повернулся спиной к вулкану.
Несколько минут никто не произносил ни слова. Мистер Тайн и Лацло, продавец животных, прогуливались мимо, обсуждая долгосрочную ценность крокодиловой кожи. Сначала Таше показалось, что у Лацло огромный нарост на одном плече, но когда они подошли ближе, она увидела, что это был всего лишь его ручной ленивец, единственное животное в его коллекции, к которому торговец относился с теплотой. Тайн неуверенно кивнул им, но торговец животными нахмурился и прочистил горло, как будто собирался сплюнуть.
— И тебе того же, навозный жук, — пробормотал Нипс.
Таша бросила на остальных неловкий взгляд.
— Итак, — сказала она, — я думаю, нам пора просмотреть этот список.
— Верно, — мрачно сказал Пазел.
Нипс вопросительно взглянул на Пазела, как бы спрашивая, почему у него такое мрачное настроение. Скрипка снова замолчала. Затем она внезапно разразилась песней: дикой, отчаянной, бегущей мелодией, песней о бегстве, изгнании и тоске по кому-то или чему-то, потерянному без всякой надежды на восстановление. Трое молодых людей поднялись на ноги, чтобы посмотреть, что происходит.
Музыкантом был не кто иной, как Долливильямс Драффл. Жилистый контрабандист отобрал скрипку у ее незадачливого владельца, молодого человека с бледным лицом, который стоял, разинув рот, и держал в руках пустой футляр для скрипки. Драффл пиликал, словно горел огнем, хребет скривлен, а голова с усилием вниз, как будто он не на скрипке играет, а насажен на нее — впечатление усиливало сосредоточенное выражение лица. Каждый матрос, который мог законно покинуть свой пост (и часть тех, кто не мог), устремился к нему, и начались ритмичные хлопки. Когда собралось человек пятьдесят или больше, Драффл внезапно перестал играть и запел: