Дознание лорда-адмирала, Форт Ган, Этерхорд, 2 норна 953.
8 тиала 941
— Чай подан, — сказала Таша. — Сирарис, возможно, и была вероломной предательницей, но она действительно запаслась отличным красным вирабалмом. Не волнуйтесь, он не отравлен: она сама делала себе чай из этой банки.
Это было странное чаепитие. Пазел был заперт в читальной комнате и тихо постанывал, спрятав голову между подушками. Нипс, скрестив ноги, сидел на огромном ковре, сделанном из рыжевато-коричневой медвежьей шкуры, пришивая заплату к одной из девяноста двух тельняшек, которые ему приказали починить в наказание за вмешательство на верхней палубе. Джорл и Сьюзит растянулись рядом с ним, с обожанием наблюдая, как Фелтруп ковыляет взад-вперед, качая головой в непрестанном беспокойстве. За столом Герцил точил нож маленьким черным камнем.
— Это не моя работа, — проворчал разъяренный Нипс. — Пазел и я больше не смолбои.
— На самом деле, вы вообще никто, — сказал Фиффенгурт, улыбаясь. — С юридической точки зрения Роуз мог бы выбросить вас на берег без монеты или крошки. На вашем месте я бы зашивал эти тряпки так, словно от них зависит моя жизнь.
У квартирмейстера была рассечена губа и темно-фиолетовый синяк на лбу, но почему-то его лицо было самым ярким в комнате: Таша могла бы даже сказать, что оно светилось от счастья.
Третья морская война еще не совсем разразилась: после нескольких минут неистовства и натянутых луков адмирал Куминзат резко призвал к тишине. Его команда сразу же прекратила свое буйное поведение и выстроилась рядами вдоль планшира. Толпа на «Чатранде» неистовствовала, кидалась оскорблениями и швыряла мусор, но люди на «Джистроллоке» вели себя странно спокойно, не моргая и не издавая ни звука.
Прошло три или четыре минуты. Затем, совершенно одновременно, все пятьсот человек подняли свои левые руки и указали на Великий Корабль. И снова арквали испуганно замолчали. Лица их врагов были суровы, а глаза холодны. С палубы «Джистроллока» зазвучал барабан: пять резких ударов, разделенных изрядными промежутками. На последнем мзитрини развернулись, пошли на свои места, и в тревожной тишине «Джистроллок» поплыл вслед за своей уходящей эскадрой.
— Жутковато, — сказал Фиффенгурт. — Словно они пометили нас, если вы понимаете, что я имею в виду. Я был рад увидеть ихнюю корму.
На самом деле он, казалось, был рад почти всему, несмотря на свой рассказ о противостоянии. Фелтруп, однако, извивался от беспокойства.
— Плохой знак, предзнаменование, — сказал он. — И безумный священник, убитый дьяволом! Мы не в безопасности, друзья. Опасности собираются вокруг нас, как звери в лесу, и пока мы видим только их глаза.
Герцил провел ножом по ладони, проверяя заточку.
— Таша, — сказал он. — Ты не можешь больше откладывать решение.
Руки Таши, державшие самовар, задрожали.
— Этот клерк, Фулбрич, — сказала она. — Он сказал тебе, что доставит сообщение лично?
— Да, только твоему отцу.
— Когда Фулбрич это пообещал?
Герцил вздохнул:
— Как я уже говорил: после того, как он доставил императорскую почту. Дрелларек не позволил ему отойти на пять футов от лестницы или задержаться дольше, чем ему потребовалось, чтобы подписать квитанцию. И, конечно, не было и речи о том, чтобы Фулбрич забрал почту с корабля. Но Дрелларек допустил одну ошибку. Трап был установлен рядом с иллюминатором, заглядывающим в каюту, которая пустовала со времен Ормаэла. Я увидел это, побежал вниз и поймал Фулбрича на спуске. «Если в твоей душе есть добро, мальчик, найди Эберзама Исика. Скажи ему, что его утренняя звезда только потускнела, а не погасла. Скажи только Исику, и клянусь тем, кому мы служим, не подведи меня». Фулбрич, конечно, был ошеломлен. Но он не осмеливался заговорить: Дрелларек наблюдал за ним тремя палубами выше. Парень бросил на меня взгляд и едва заметно кивнул. Большего он сделать не мог.
Таша уставилась в свой чай. Отец называл ее «утренняя звезда» с тех пор, как она родилась зимним рассветом шестнадцать лет назад. Он поймет послание, если когда-нибудь его получит.
— Я предполагаю, что мы служим той женщине в саду, — сказал Нипс. — Той, с которой ты встречался, но о которой не хочешь говорить.
— Когда я буду свободен говорить, ты поймешь, — сказал Герцил. — Но я поклялся не произносить ее имени в радиусе ста лиг от Симджи, и я сдержу клятву. На данный момент я могу только пообещать вам, что она — хороший человек, и что я доверяю ей так же, как и всем вам: я доверю ей свою жизнь и дело, ради которого я живу. Действительно, мы служим этой женщине, как и любому другому на Алифросе.