— Наш новый боцман, мистер Альяш, внесет некоторые изменения в очередность вахт...
— Альяш выглядит так, словно его только что стошнило на самого себя, — прорычал Нипс, который в данный момент ненавидел все.
Пазел посмотрел на невысокого, широкоплечего мужчину на квартердеке. Его кожа была очень темной, но на подбородке и в уголках рта виднелись бледно-розовые пятна, некоторые из которых растеклись на половину его шеи.
Пазел прищурился:
— На нем ничего нет, болван ты этакий. Это его кожа. Если он стал таким из-за раны, то это, должно быть, произошло очень давно.
— Раны?
— Не спрашивай меня, — сказал Пазел. — И ради Рина, не спрашивай и его! Держу пари, он в любом случае лучше Свеллоуза.
— Начальники вахт доложат мистеру Альяшу, когда мы закончим, — продолжал Роуз. — Следующее. Когда мы вышли из Симджы, доктора Рейна сразила подагра. Я освободил его от обязанностей. Отныне нашим главным врачом будет доктор Чедфеллоу.
Послышалось шипение, но не слишком громкое. Чедфеллоу обвиняли много в чем — даже в сотрудничестве с Арунисом, — но только не в плохом знании медицины. Неумелый Рейн, с другой стороны, был постоянной угрозой. Лучше быть вылеченным предателем, чем убитым шарлатаном.
— Для поступления в лазарет требуется его подпись, — продолжила Роуз, — но по незначительным вопросам вы можете обращаться к нашему новому помощнику хирурга, мистеру Грейсану Фулбричу.
Мальчики едва могли поверить своим ушам. Во время церемонии никто из них не слышал, как Ускинс выкрикнул его имя (должно быть, это произошло после того, как Джервик уложил Пазела на палубу). Но сейчас среди новобранцев стоял Фулбрич: тот самый очаровательный молодой человек, который подошел к Герцилу во время свадебной процессии, отвесив неглубокий, почти снисходительный поклон.
— Слышь, мы можем спросить его об отце Таши! — сказал Нипс.
Пазел кивнул:
— И мы можем спросить его, что, во имя Девяти Ям, он делает на борту.
— Есть еще одно дело, — сказал Роуз, снова заставив толпу замолчать. Он кивнул кому-то внизу, и смолбой Пейтр Буржон начал подниматься по трапу на квартердек. Пейтр был высоким, худощавым юношей. Он и Дасту были старшими смолбоями корабля, всего в одном плавании от того, чтобы стать полноценными матросами. Пейтр неуклюже карабкался наверх. Только когда он ступил на квартердек, Пазел увидел почему: под мышкой у него был зажат большой красный предмет.
— Будь я проклят, но это гамфрукт, — воскликнул Нипс.
Так оно и было: алый гамфрукт. Бугристый ярко-красный плод размером примерно с ананас. Говорили, что мякоть губчатая и горькая; насколько Пазел знал, они никому не нравились. Пазел никогда не видел таких на борту корабля: они быстро портились и привлекали мух.
— Гамфрукты привозят из Ибитрада, — сказал Нипс. — Моя бабушка покупала их на ужин в праздник Пятой Луны.
— Пейтр тоже из Ибитрада, — задумчиво сказал Пазел.
— Неужели? Питфайр, вот почему он меня ненавидит! Он думает, что мой дед нассал на его деда.
Пейтр передал гамфрукт Роузу и сделал несколько шагов назад. Очевидно, кто-то объяснил, чего от него хотят.
— Худшее позади, — неожиданно выкрикнул Роуз. — Вы знаете, почему это так, мужчины? Потому что мы оставили позади нас, в империи, что-то тяжелое и удушающее. Это что-то — надежда. Я вижу ваши лица! Вы бы посмеялись надо мной, если бы посмели. Но посмотрите на стариков среди вас. Они не смеются. Они знают то, что вы узнаете позже. Надежда никогда не была чем-то, за что можно было бы цепляться. Не для нас, парни. Не для вас, не для меня.
Он поднял большой алый плод над головой.
— Посмотрите на этот великолепный плод, — сказал он. — Ярче, чем красные фонари на «Лилии Локостри». Ярче, чем накрашенные ногти девушек. Кто хочет перекусить? Первый пришел, первый обслужен! Давайте, без дураков — кто хочет набить себе живот сочной мякотью?
Восемьсот человек перед ним стояли молча, потому что все знали, что кожура гамфрукта ядовита.
Роуз удовлетворенно кивнул. Затем он опустил фрукт и сильно сжал его левой рукой, впиваясь в него пальцами. Резкими движениями он отрывал кожуру кусками толщиной в дюйм, небрежно разбрасывая их по палубе. Десять секунд, и все было кончено. Теперь его руки баюкали мякоть, кремово-белую и скользкую, как новорожденный.
— Надежда — это кожура, — сказал он. — Красивая, но отравленная. А вот это — жизнь, обнаженная жизнь, и это все, что у нас когда-либо было на самом деле. Вы слышите меня, ребята? Вы должны снять эту кожуру. — Теперь его глаза сверкали так, как не сверкали ни разу со времен Этерхорда. — Я не мог оказать вам эту услугу до сих пор — Отт пырнул бы меня ножом, если бы сержант Горлорез не сделал этого первым. Но я делаю это сегодня — я оказываю вам треклятое уважение, которого вы заслуживаете.