— Что все это значит, второй помощник? — рявкнул он.
— Моя р-рука...
Ускинс взял книгу и подозрительно на ее посмотрел.
— Эй, Ускинс, не вмешивайся, — крикнул Фиффенгурт, бросаясь к нему.
Ускинс повернулся спиной к квартирмейстеру.
— Мистер Фрикс? — требовательно спросил он.
— Это его л-личный дневник, сэр, — сказал Фрикс, все еще дрожа. — Капитан Роуз узнал о нем, каким-то образом. Он послал меня забрать дневник из его каюты — это была не моя идея, мистер Фиффенгурт! Видите, он дал мне мастер-ключ и все такое! Упс!
Фрикс уронил ключ и бросился за ним. Фиффенгурт пнул его выставленный напоказ зад, затем потянулся к Ускинсу за книгой. Ускинс проигнорировал этот жест. Он открыл дневник и стал перелистывать страницы, исписанные аккуратным синим почерком.
— Тут, должно быть, страниц двести, — сказал он. — Вы не теряете даром время, квартирмейстер.
— Не твое дело, — сказал Фиффенгурт. — Отдай его мне.
— «Сомневаюсь, что я когда-либо скучал по ней больше, — прочитал Ускинс вслух с притворным почтением. — Все красоты этого мира — прах без моей Аннабель».
— Дьявол!
Фиффенгурт рванулся к журналу, но Ускинс встал между квартирмейстером и его дневником. Он почти смеялся.
— Продолжайте, Фрикс, — сказал он. — Я прослежу, чтобы это дошло до капитана.
— Но это моя треклятая собственность! — крикнул Фиффенгурт.
Ускинс посмотрел на него с неприкрытой злобой:
— Я рад услышать это от тебя. Во-первых, потому что ты будешь привлечен к ответственности за любую клевету или подстрекательство, которые я найду на этих страницах.
— Ты найдешь? — сказал Нипс.
— И во-вторых, — продолжил Ускинс, — потому что вести такой дневник само по себе преступление. — Он попятился по кругу, одной рукой удерживая квартирмейстера, а другой размахивая открытой книгой над головой. — За исключением писем домой, каждое написанное офицером слово является собственностью торговой компании «Чатранд». Имперский закон, Фиффенгурт. Посмотрим, как капитан Роуз решит наказать.. ах!
Пазел подкрался к нему сзади и схватил дневник. Ускинс был застигнут врасплох и споткнулся о банку со смолой, которая, пузырясь, растеклась по палубе. Но он не выпустил книгу из рук. Разъяренный, он ударил Пазела плечом о стену, в то время как Нипс и Фиффенгурт сами схватились за книгу.
— Фонарь! Фонарь! — закричали другие мальчики.
Фиффенгурт поднял глаза: Ускинс, должно быть, задел фонарь дневником, когда дико замахнулся. Колышек, на котором висел фонарь, треснул и, казалось, мог сломаться в любой момент. Фонари на моржовом жире были прочными, но не неразрушимыми, а мысль о пожаре в коридоре, залитом горючей смолой, была слишком мрачной. Фиффенгурт выпустил свой дневник и схватил фонарь обеими руками.
Ускинс резко дернул всем телом. Пазел и Нипс держали крепко — и дневник разорвался. Мужчина и мальчики упали на пол, каждая сторона сжимала половину испорченной книги.
Первый помощник посмотрел на то, что держал в руках. Одобрительно хихикнув, он вскочил на ноги и побежал по коридору, оставляя липкие следы от ботинок.
— Эта свинья получила почти все, — сказал Нипс, перелистывая измятые страницы. — Это пустая половина книги.
— Вы ранены, парни?
Они заверили его, что это не так. Фиффенгурт осмотрел их, чтобы убедиться, двигаясь медленно, словно в оцепенении. Наконец он обратился к своему любимому дневнику. Из двухсот страниц у него осталось три.
— Мне очень жаль, мистер Фиффенгурт, — сказал Пазел.
Квартирмейстер уставился на смятые листы, словно ожидая, что их станет больше. Его челюсть медленно напряглась, зубы стиснулись, руки начали дрожать. Смолбои попятились назад. Фиффенгурт повернулся и проревел:
— Ускинс! Сын прокаженной-хромоногой-отвергнутой-собакой шлюхи из переулка!
Оггоск, восемнадцатая герцогиня Тироши, по причинам, которые так и не были до конца объяснены, разместилась в маленькой комнатке внутри средней рубки, между кузницей и курятниками.
Каюта принадлежала ей четверть века, с момента ее первого путешествия с капитаном Роузом. Когда — в 929 году — Роуз был лишен звания капитана, Оггоск тоже ушла, но на двери своей каюты нарисовала мелом странный символ. Согласно легенде смолбоев, с того дня у любого, кто переступал порог кабины Оггоск, начинался озноб, вырастали фурункулы и бородавки, или он начинал петь душераздирающую исповедальную песню — в зависимости от того, кто рассказывал историю. Не было никаких доказательств этих утверждений. Но, несомненно, ее маленькая каюта простояла нетронутой двенадцать лет, пока они с Роузом с триумфом не вернулись на «Чатранд».