Он ощупывал каждую ступеньку своим ботинком. Сильно пахло навозом. Он опускался ниже и чувствовал, как воздух становится все более отвратительным; стены пропитались сыростью, похожей на плесень. Отдаленные шумы, капли и всплески. Через двадцать ступенек его ботинок коснулся земли.
Овальная яма; проход с низкой крышей; разбитая дверь. А потом щебень. Он опустился на колени и пощупал. Большие камни, песок, обломки каменной кладки, полностью заполненный коридор. Бо́льшая часть потолка, должно быть, обрушилась.
Он ощупал каждый дюйм груды щебня перед собой и вообще не встретил крыс. Однако недалеко от вершины холма он обнаружил туннель размером с кулак, по которому они, несомненно, приходили и уходили. Он заткнул дыру самым большим камнем, который смог поднять, но земля вокруг была мягкой, и он знал, что это не задержит надолго ни одно животное.
Но в течение многих дней крысы не появлялись.
Он согнул палец: тот почти зажил. Промелькнула мысль — это его двадцатый день среди статуй. Теперь у него была пара видов оружия: железный прут и камень, отдаленно напоминающий топор — он вытащил их из обломков на дне ямы. Прут не стоил таких усилий: он был слишком тяжелым, чтобы им размахивать, и слишком толстым, чтобы совать его конец в трещины. С тех пор как Исик вытащил прут из ямы, он вообще не находил ему применения.
Но камень — совсем другое дело. Исик взмахнул им на пробу, снова подумав об ударе, который он не нанес по лицу Отта, когда высокомерный старый убийца сидел рядом с ним. Возможно, то, что сказал Отт, было правдой, и атака могла только провалиться. Или, возможно, это была гордость: между его вдохновением и осознанием Оттом опасности могло быть окно, и он мог нанести удар. Почему я ждал? подумал адмирал, внезапно оказавшись на грани слез. Ибо перед его глазами встало лицо дочери.
Что они сделали с ее телом? Они не собирались в Этерхорд, поэтому Таша никогда не будет лежать рядом со своей матерью на семейном участке на Мейском Холме. Лучшее, на что он мог надеяться, — ее похоронят в море с почестями, как солдата, которым она могла бы стать, в другом мире.
Внезапный шум из середины зала. Лязг, скрежет — та же ужасная смесь. Исик оставил танцора и, не торопясь, зашаркал к центральной колонне. Ему не очень хотелось видеть, что его там ожидало.
Колонна была шести или восьми футов в диаметре. Она была сделана из прочного кирпича, а не из мягкого камня, как остальная часть помещения. Зазоры размером с половину кирпича были оставлены намеренно, и от них исходил запах древнего угля. У колонны также была большая железная дверь.
Это была, без всяких сомнений, топочная дверь, из тех, что устанавливаются на печах. В ней было маленькое квадратное окошко, которое, должно быть, когда-то было застеклено. Ржавчина покрыла всю дверь, тяжелый засов и скоба срослись с годами в прочную конструкцию, но замка, который он мог бы обнаружить пальцами, не было. В течение нескольких дней он безуспешно пытался открыть дверь. Затем, на третий день после укуса крысы, начались шумы.
Исик наклонил ухо к окошку. Грохот, шипение, скрежет. Все, что доносилось снизу — в колонне, должно быть, проходила какая-то шахта, — было размыто эхом и расстоянием, но, тем не менее, леденило душу. Он слышал разжигаемое яростью насилие живых существ, избивающих и кусающих все, что они могли найти. И разговоры. Вот в чем был истинный ужас всего этого. Большинство голосов (он отметил, по крайней мере, дюжину) несли тарабарщину, рычали, скулили, стонали — кровожадный шквал бессмысленных звуков. Казалось, какие-то ужасно извращенные младенцы впервые пробуют свои голосовые связки — но горло, издававшее эти звуки, должно было быть больше, чем у взрослого мужчины.
И некоторые использовали слова. Слова Симджы; он уловил только странные восклицания. Мой! Стоп! Сэр! Сначала Исик злился на себя за то, что не улавливает смысл — он был послом в Симдже; его обучали языку, — пока не понял, что слова не были организованы в предложения. Самое большее, два или три были связаны вместе и повторялись бесконечно, с какой-то мучительной интонацией. Хаган реб. Хаган реб. Хаган хаган хаган РЕБ! Реб-реб-реб-реб-реб... — Слова обрывались безумными воплями.
Все голоса, кроме одного — болтливого, печального и резкого. Пенни для вдовы полковника? Только эти слова, невнятные, быстро и плаксиво произнесенные. Пенни для вдовы полковника? Голос, казалось, никогда не уставал.