Его рукопашные схватки с Ташей были жестокими, Пазел и Нипс наблюдали за ними с благоговением. Таша обладала хорошим мечом, но у Герцила был Илдракин плюс десятилетия совершенствования в мастерстве и хитрости. Он был безжалостен и расчетлив. Он насмехался и оскорблял Ташу, пытаясь нарушить ее концентрацию. Он швырял в нее брусками, палками и стульями, заставлял перепрыгивать через ящики, которые они сложили в качестве препятствий. Он водил ее кругами по каюте, пинал, избивал и имитировал порезы, если она неуклюже открывалась. Посмотрев первый такой урок, юноши поняли, что с ними обращались как с детьми.
Пазел и Нипс находили ее потрясающей, но Таша на этих уроках чувствовала себя медлительной и неуклюжей. Она понятия не имела, почему это происходило: Герцил на самом деле ее не ранил, а холод блане́ давно превратился в исчезающее воспоминание. Но, хотя она держалась, схватки были более изнурительными, чем следовало бы, и ее разум был затуманен смутными страхами и фантомами. Похожее чувство недавно возникло ночью, сразу после того, как она задула свечу у своей кровати — внезапный прилив сомнений по поводу своего выбора, стоящих перед ними задач, самой себя. Потом она заснула, и ей снились водовороты, как уже несколько месяцев подряд.
Она понимала, что Герцил знает о состоянии ее ума — нельзя скрыть такого рода вещи от своего наставника по боевым искусствам, не тогда, когда он идет на тебя с клинком — и понимала, что он молчит из-за беспокойства. Всего лишь небольшой недостаток, но он шел вразрез с его кодексом учителя. Герцил строго-настрого запретил ей когда-либо просить о снисхождении, и мысль о нем никогда не приходила ей в голову. Сейчас она была глубоко пристыжена. Герцил даже не упрекал ее, когда уроки заканчивались. Он не думал, что она сможет это вынести.
Ее волнение достигло нового пика примерно через три недели после Талтури, когда она проснулась с неудержимым желанием съесть луковицу. Она никогда не испытывала такой странной тяги — только не к луку, ради Рина, — но желание охватило ее, как приступ лихорадки, и, прежде чем она это осознала, Таша бросилась в большую каюту и стала рыться в шкафчиках с едой и открывать банки.
Было уже за полночь; звуки корабля почти угасли. Фелтруп, который еще не проиграл свою безнадежную битву со сном, высунул свой усталый нос из двери ее каюты. Нипс застонал со своего места под окнами.
— Собаки, — сказал он.
Пазел сел:
— Нет, это Таша. Что, во имя Девяти Ям, ты задумала?
— Я хочу луковицу.
— Ну, ты шумишь, как свинья в кладовке... ты сказала луковицу?
Таша повернулась, чтобы посмотреть на него. Резкость в его тоне застала ее врасплох.
— Ну? — требовательно спросил он.
— Да, — сказала она, — луковицу. Разве у нас ее нет? Большую красную луковицу.
— Как ты думаешь, что мы могли бы сделать с большой красной луковицей? Съесть ее сырой?
Это было именно то, что она имела в виду:
— Я знаю, как безумно это звучит, Пазел, но...
— Нет, не знаешь, — сказал он. — Уходи и дай мне поспать.
Таша вернулась в свою каюту, не сказав ни слова. Но мгновение спустя она вернулась, полностью одетая, и направилась к двери каюты.
— О, перестань, перестань, — простонал Пазел. — Нипс, проснись, Таша сошла с ума.
Они стали умолять ее забыть о луке. Таша начала нервно чесать руки.
— Я не могу перестать думать об этом. Я не знаю, что происходит.
— По-моему, это дело рук Аруниса, — сказал Нипс, протирая глаза.
— Может быть, — сказала Таша. — Я уже несколько дней чувствую себя немного странно. Не больной. Просто... странно. Но это совсем другое чувство. До какого часа мистер Теггац остается на камбузе?
— Зависит от того, что будет завтра на завтрак, — сказал Нипс, который часто работал в камбузной вахте.
— Я принесу миледи луковицу, — вызвался Фелтруп.
— Это чертовски хорошо с твоей стороны, Фелтруп, — сказал Нипс. — Берем.
— Нет, — сказал Пазел. — Подбородок Рина, приятель, ты хочешь, чтобы его убили? Теггац хвастался, что может проткнуть крысу тесаком с тридцати футов.
Мальчики натянули одежду, угрюмо, как могильщики на рассвете. За дверью каюты они нашли Герцила в кресле, спящего спиной к двери и держащего руку на рукояти Илдракина. Когда Таша открыла дверь, он мгновенно вскочил на ноги, обнажил огромный меч и прыгнул в боевую стойку.
— Что случилось? — он сказал. — Куда вы идете в это время ночи?