- Ну? – говорит Бык, а я понимаю – сказать-то должен был я.
- Вы даже здесь, в этой бетонной клоаке остаетесь людьми и думаете – что будет потом? Потом, товарищ Бык, это когда мы все с вами умрем. Вы живете такой охуенной жизнью, своей Норой, своими высокими местами в местном ебучем рейтинге, а когда остаетесь сам на сам с мыслями, думаете о том, что творите. И не надо пиздеть, что у вас не имеется совести… Она есть, только совесть эта зовется страхом. Я знаю - о чем шепчутся номера, шлюхи и даже часть капо, порой собираясь в кучки. Вы, хер знает как, сумели сохранить у себя страх перед наказанием за свои сраные грехи. За себялюбие, за пролитую кровь, за отодранных девочек, за украденное или забранное у таких же, как вы, только менее везучих. За то, как гоните свои стада на работы, где бьете и калечите таких же, как вы сами, людей. А еще вы все боитесь простой вещи – что наказание придет раньше смерти, придет из-за бетона со сталью, вооруженное стволами и своим гневом. И наказание, такое же, как я, спросит – почему ты жрал, спал, гонял людей и делал все, чтобы не потерять это свое место… Знаете, блядь, по глазам вашим вижу – думаете о таких раскладах.
Комбриг ухмыльнулся, обводя нас глазами. И снова оказался прав, попав прямо в цель. Вот ведь, бля…
- А сейчас у вас всех появился настоящий шанс, - говорит Комбриг и показывает наверх, - вон там этот шанс, шанс, воняющий кровью капо, сгоревшей электроникой, развороченным металлом. Ваши грешки перед вашими же людьми и теми, кто в Джунглях, грешки равнодушия и трусости вы можете исправить, стереть из памяти, смыть.
- Смыть? – спрашивает туповатый Баста.
- Смыть, - говорит Комбриг. – Кровью. Только так их и смывают.
- Скажите, товарищ Комбриг, - Док без своей обычной дымогонки кажется чем-то необыкновенным. – А что, собственно, вы хотели спросить и что сделать потом.
- Я жду доклада по готовности отрядов к нашему дню хэ. Вернее, к часу, что уже ближе на несколько минут. А, да, уважаемый Кисть, сделайте свое дело.
Кисть просто кладет руку на голову дернувшемуся Сивому, кладет, сжимает длинные страшные пальцы и незаметно поводит предплечьем. Хруст, хрип, пиздец долбоебу.
Доклады начинаются с, как ни странно, Гадюки. Бабы и их гормоны порой творят чудеса, хули.
Бутылки с «молотовым» ждут своего часа в транспортном, ремцехе и в нычках у радиусов. Жечь платформы и котроллеров будет сложно, но иначе никак.
Складские заготовили необходимое количество зарядов с болтами, заряженных составом, написанным Комбригом и постарались добавить выданное Доком снотворное капо, участвующим в карауле у оружейки.
Ножи, заточки, биты, сварные кувалды, боло из тросов и огромных транспортных подшипников, дымовые шашки и старые-добрые «молотовы» ждут своего часа в отрядах.
Дежурные группы номеров, назначенных бодрствовать на случай неожиданного начала бунта, уже дождались своего часа и бугры подтверждают это.
Транспортники и электронщики, объединившись, готовят сюрприз для групп быстрого реагирования Гексагона – поломки гермопереборок, нужных для отсечения этажей и больших отсеков. Они клянутся, что некоторых удасться запереть даже в коридорах и сжечь прямо на месте.
У ремонтников давно готовы большие «ежи», сваренные тайком из швеллеров и обрезков арматуры контроллерам, «чеснок» из трех заостренных с обоих концов стальных труб для кадавров и даже несколько странных хреновин из пружин, окантованных листами железами и снаряженных чем-то вроде металлических острых таранов. Ремотники гарантируют работу каждого и пробитие легкой брони КШР 400 или 500. Комбриг смотрит на них с недоверием. Но молчит.
Тишина вообще становится нашей союзницей. Доклады делаются тихо, так, чтобы слышал только Комбриг. И как-то само собой наступает эта самая тишина, где все хотят расслышать слова, обращенные к командиру. Наверное, это верно, ведь только так понимаешь – ты не один. Нас много, мы все хотим одного и наплевать на причины. Сперва дело, потом разборки, перерезанные глотки, выдранные кадыки, сломанные ребра с башнями и остальное. Сперва мы уничтожим Гексагон и только потом решим – как быть дальше. Если бы я был именно со всеми остальными, то прямо сейчас побежал бы нас закладывать. Охуеннее идеи, чем рвануть нашу тюрьму, не думая о будущем, я еще не слышал. Думаете, крови будет много в бою? Хер на руль, ее будет еще больше потом, если вы выживите и победите.
Но зато вокруг тишина. И в ней, надо же, я слушаю Гексагон. Тюрьму, ставшую страшным, но своим домом. Домом, где все ясно, понятно и не возникает вопросов о далеком будущем.
Никогда не думаю о том, как он звучит в нашей ночи. Ночь для нас понятие очень относительное, время сна, Норы и темных дел. Но в эту самую ночь Гексагон на самом деле звучит своим собственным голосом, никак не перебиваемым ничем и никем. И, оказывается, я хорошо знаю этот голос.