- А если ей? – спрашивает Гадюка. – Там бросаем?
- Вот, блядь, только не надо разводить тут ненужный феминизм, - улыбается Комбриг. – Док применил фигуру речи, не больше.
Смола, Баста, Желтый, Бык, Гадюка, Красный, Дрозд, по паре бугров от каждого цеха и отряда, знающих про наш общий день гнева. Мы все стоим тут и ждем чего-то неожиданного и важного.
- Пошли, верно, но… - говорит Комбриг и поправляет тяжелую заряженную приблуду на плече. – Без меня, Док, я не протиснусь. Давай ты.
Доку не нравится предложение, но он соглашается. Здоровенный Комбриг чуть меньше Быка, но это без снаряжения. Во всем своем обвесе он в лаз не протиснется.
- Я тоже останусь, - ворчит Бык, - не пройду.
- Да забздел ты, - тут же вскидывается Смола, - вот и все.
- Отставить пиздеж, - вдруг резко рубит Док, - хватит гавкаться. Хер с вами, пойду я сам.
И мы, наконец-то, трогаемся, если можно так сказать про дыхание в затолок друг друга и движение почти в полной темноте.
- Щупайте стены, - говорит впереди Клещ, - когда начнут теплеть, а потом запахнет мясом, значит пришли.
Мы идем в темной кишке, слыша только друг друга и ничего не ощущая. Бетонные коридоры холодят тела и души, здесь, оставшись в темноте, мысли принимают какой-то другой оборот. Даже мне, зашедшему крайне далеко, вдруг хочется просто выбраться отсюда, уйти в медотсек, вдруг ставший почти родным и лечь на свою узкую койку.
И никакого бунта.
Моя ладонь вдруг чувствует тепло, впереди появляется какой-то блик.
- Тихо всем, - шипит Клещ, - ни шороха, блядь.
Света становится больше, он течет внутрь через решетки в половину человеческого роста. Мы вышли в огромные короба вентиляции, идущие вдоль Фабрики. Я не знаю – что это, но тут густо воняет мясом. Ну, верно, именно мясом, должным быть лишь в Норе. Что за херня?!
Док останавливается в третьего окошка-решетки, прижимает к лицу тряпку-платок и кивает, приглашая нас. Клещ, неестественно спокойный, вжимается в угол и не желает пялиться за металл, туда, где почти бесшумно работают какие-то машины, а еще шкворчит, булькает и порой посвистывает.
Я подхожу ближе. И вовремя.
Лента конвейера ползет прямо перед глазами. Чуть дальше она загибается под косым углом и в ход вступает механика Фабрики. А основной ее материал сейчас медленно ползет над прорезиненой лентой, регулярно ошпариваемой густым паром под давлением.
Материал болтается, закрепленный на двух крюках, прочно утопленных в подмышки. Материал – кто-то из номеров, лица не видно, заметны только болтающиеся сморщенные яйца и совсем крохотный стручок над ними, тощие волосатые ноги и желтые длинные ногти.
- Бля, - едва открывая рот шепчет рядом Гадюка, - чо за…
Поворот, труп покачивается, разворачиваясь. А из дырки, подающей ленту, шелестя резиновыми полосами, выплывает еще один.
-Это Белка, - шепчет Гадюка, - она умерла вчера, дура, сама аборт сделала у одной пизды, кровью и истекла.
Мы движемся вслед Белке, уже не застывшие, как ее бренное тело. Движемся к повороту, давно пройденному первым трупом. Мы слышим влажные звуки, сочные вязкие удары о твердое, звонкие звуки острой стали, задевающей кости. Мы слышим, но не смотрим, как зачарованные глядя на худенькую девчушку, не так давно попавшую в бордель к Гадюке.
- Она из моего морга, - тихо говорит Док, - анализы были готовы несколько часов назад, никаких инфекций и передающихся патологий, и никакого вскрытия, незачем. А тот – с Морильни, отбраковали с компоста для Фермы.
А?
Белка покачивается, входя в поворот, лента тут чуть притормаживает, сбоку мягко выезжают по две клешни, впивающиеся в мертвое тело. Замирает труп – замираем мы.
Навстречу Белке разворачиваются два проворно снующих агрегата, напоминающих руки, отрастившие длинные и гибкие пальцы. Каждый украшен какой-то движущейся деталью, но внимание привлекают только сверкающие циркулярные диски, что-то напоминающее несколько острых ножей и небольшие загнутые когти.
Звенит металл, влажно хлюпает вскрытая брюшина, мерзко и склизко подаются под напором когтей потроха мертвой. Визжит диск, скрипят кости, когда металл натыкается на них, летят крошки мяса и кости. Ливер падает в тут же подъехавшее корыто, ножи и когти подчищают тело, вскрытое как крысиная тушка.
Быстро мелькает что-то длинное и, по заранее высчитанной траектории, голова отлетает в сетку, подставленную машиной.
Конвейер вздрагивает и останки Белки движутся дальше. И мы тоже.