Любой конфликт заканчивается в Норе.
А там ставки, выигрыши, маленькие сокровища нашего крохотного мирка, снова оседающие в карманах вертухаев. Ровно так, как и задумывалось. И кто после такого скажет, что наши капо просто тупые дуболомы?!
- Пять минут, дрищи! – орет один из выродков в черном и мы, наконец, мчимся вперед.
Если через пять минут не вытрешь задницу, то побежишь дальше как придется.
Так почему мы не пользуемся раковиной и сральником в камере? Да потому что они не работают, это такая метода воспитания. Ночные выводы – как… как три выходных подряд, то есть почти не случаются. Мера поощрения и вообще, так что – нахера работать сортиру в камере?! Потому и очередь, потому и пять минут на все-провсе. У нас в камере и стол есть со скамьями, только на нем делаются бытовые дела, а жрать в камере нельзя. Обычным номерам, во всяком случае, точно.
Самые глупые лезут умываться, размазывая по рожам воду с запахом хлора. Самые тупые мчат к очкам, надеясь потом вернуться к длинному корыту, наваренному на трубы в районе паха. Сверху спускается труба с точащими из нее сосками, ржавыми, с разномастными кранами и всем, что их заменяет.
Самые умные, ну и охуевшие само собой, такие как Пан, Смола, Желтый или я – делают все одновременно. Тут главное точно встать на пару-тройку кусков пола, где тот незаметно поднимается и все, дело сделано. Одной рукой держишь и ссышь, другой умываешься. Отрядные косятся, но не залупаются, знают – себе дороже.
Как-то старый Гриб, сорокалетний, беззубый и кривой в спине, начал что-то вякать о совести. Мне было накласть, Смола отыскал полоску лезвия от настоящего бритвенного станка и срезал на ногах мозоли с ногтями, Желтый отжимался и качал трицепс. В общем, Пану выпало разнести ему хрюкальник, выбив три последних зуба, таких себе относительно целых пенька.
Совесть? Сраный древний пень точно выжил из ума и забыл про химию. «Химия», два огромных цеха в подбрюшье основного корпуса. Через неё, это точно, проходят все, в обязательном порядке.
На «химии» любые иллюзии рассыпаются в прах. Да, любой номер рабочих отрядов, рано или поздно, попадает в компост для сои, верно. Но отходы нашей жизнедеятельности попадают на «химию» и… и дают нам жизнь. Дерьмо, удобренное химикатами, в компост, в брикеты сухого топлива, в порошковые удобрения, замешанные с фосфатами. А моча, проходя через очистку, опреснители и фильтры, возвращается в трубы, разбавляя и без того жидкую водичку. Ей-то мы моемся, её-то мы и пьем.
Старик Гриб… сука, иногда мне страшно от одной мысли о приближающемся четвертаке, если верить Ваське. До старости рукой подать, а к своему пику я практически подошел. Док говорит, мол, раньше доживали и до ста. Хер знает, что можно делать в сто, разве что лежать пластом и гадить под себя, но…
Может так и было, может, в самые дурные минуты глупых мыслей, мечтаю о таком сроке жизни. Дожить до ста, увидеть, как поменяется мир вокруг… А что здесь поменяется?
Это Гексагон. Пройдет восемь десятков лет и Гексагон останется таким же – бетонной цитаделью внутри бетонных горизонтов Джунглей, крепостью-тюрьмой-огромным заводом, где бьются механические сердца и работает неживой интеллект. Мы, крысы-людишки, лишь относительно полезные паразиты и организуем жизнедеятельность Гексагона. Организуем там, где нам позволяют и только из-за этого мы живем.
Жизнь ли это? Хер пойми, я не помню другой. Должен, но не помню, а Васька молчит и плачет, когда знает – ничьи зенки не увидят ее слабость. Она плачет только при мне.
Жить ли тут до ста? Нет, это натуральный бред. Жить здесь до ста? Идиотская мысль, и не за чем и не выйдет. Сорок лет – предел мечтаний номеров, предел, после которого ты гниешь заживо и разлагаешься, даже не работая на химии.
От зубов остаются пеньки, кишки не справляются с нашим дерьмом вместо еды и настоящее дерьмо то летит ракетным выхлопом, то раздирает потроха, выбираясь наружу. Ссать кровью или, чаще всего, давить капля за каплей, скрипя зубами и остаток подпуская в штаны. Бабам, говорят, еще хуже, баб Гексагона частенько губит самый обычный рак. Так говорит Док, а ему стоит верить в таких вопросах.
Витамины, херовые вода с жратвой, изматывающий ежедневный труд, скученность, сырость, холод везде, кроме производств и, одновременно, душная парилка, когда мы собираемся всем отрядом в нашей камере. Мы не живем, мы выживаем и каждый день просто приближает нас к смерти.
Старина Гриб, разменявший сорокет ко времени своего глупого вопроса был практически прощен просто из уважения к его возрасту. Дохляк Гриб, порой не справляющийся со стеблями ебучего салата в пайке, тогда ушел целым. Ну, не считая остатков зубов, ясен хрен.