Они тогда поняли…
Крысы страшны в массе, в стае, в тысячах мелких лапок и зубов, рвущих добычу. Загони крысу в угол – и пиздец, дальше будет настоящий бой. Загони в угол стаю крыс, так что случится? Капо мудни и твари, но не дураки. Это все знают.
Меня ломает от всего случившегося. Меня ломает от желания, сжирающего мой мозг, от мечты о крови и пламени, о раскаленном металле, выпущенных кишках и треснувших бошек говнарей в черном, кадавров и, если повезет, уничтоженных машинах. Понять всю глубину свой ненависти к этому месту смог недавно. Ровно в момент, когда напротив меня стояла сестра и седой человек, убивший капо.
Смола полностью прав, глядя на мое лицо и обзывая его как угодно. Рожа, эблет, харя, как не назови, транслирует простую мысль – ненавижу и хочу уничтожить. Хочу свободы, пустьта и закатана в армированный бетон с камнем Джунглей. Там, на горизонтах, можно умереть свободным, честно, или наоборот, воюя с машинами. И мертвяками, переставшими быть людьми внутри самих себя и потому нуждающих в смерти даже больше механизмов.
Мне приходится сдерживать и, зуб даю, мне сложнее даже не с каждм часом. Мне сложно постоянно, мне жутко сложно знать о Комбриге и его плане и ждать. Ждать, когда здесь все должно полыхнуть и сгореть в пламени, очищая Гексагон от его собственного дерьма. От запаха рабства, пропитавшего его насквозь.
- Обкладывают, суки, - тянет молчавший Пан, - гниды.
Обкладывают, верно, братишка.
- Я бы, Лис, тебя оставил бы в камере, - вдруг говорит Пан, - чтоб ты им глаза не мозолил.
Оставил бы он… Я бы и не остался, так-то, дел по уши.
Дни, оставшиеся за спиной, похожи один на другой почти полностью. Я хожу из цеха в цеха, перемещаясь с отрядами дополнительных и общих работ, смотрю, запоминаю, потом рисую в берлоге Клеща. Рисую быстро, чтобы не выветрилось с башки. Комбриг довольно мотает головой и открывает свое сокровище, за которое Армен удавится – планшет, с бумагой и карандашами.
Комбриг делает план, превращая его в осязаемое видение Гексагона. И, глядя на него, мне иногда становится страшно от мощи, такой вроде бы привычно-незаметной. От мощи живых механизмов, превративших бетонные прямоугольники в крепость, нерушимую что снаружи, что изнутри.
Но в том и дело – мы должны справиться с ее подрывом, должны распотрошить перепутанное в хаосе строго порядка месиво коридоров, переходов и радиусов. Только так, разобравшись и поняв все опасные точки с местами, сможем сделать нужное. А пока…
А пока мне нужно выполнять задуманное и нести-нести Комбригу новые данные. Тем более, каждый мой проеб, случающийся в рабочее время, примечают и скоро за меня возьмутся. Причем, возьмется сам Желтый в первую очередь. Наш конспиратор и революционер, блядь.
- Лис…
Оказывается, меня уже пару раз окликает Смола. Я недовольно поворачиваюсь к нему и вдруг начинаю поистине таращиться, не веря глазам. Нет, с самим Смолой ничего не происходит, он все такой же огромный, заросший щетиной и недовольный. Вот только рядом с ним стоит та самая рыжуля, возникшая месяца с полтора назад в поле зрения и потом вдруг пропавшая.
Сейчас рыжая одета в главную мечту всех крыс – зеленоватую робу медблока, царства Дока, отдыха и сна. И, вдруг сдается мне, рыженькая лисичка-сестричка тут из-за моей персоны. А это так занимательно и прельстиво, что, в первый раз за последние две недели, у меня шевелиться в штанах. Натурально, шевелится, желая встать и…
- Ему необходим осмотр, - мягко говорит рыжая. – Явные нарушения нервной системы и восприятия действительности. Вероятнее всего, вдобавок проблемы с внутренними органами, необходимыми для нормальной жизнедеятельности. Плюс – на глаза повышенное либидо, вероятнее всего из-за неконтролируемого гормонального скачка. Поэтому Док прислал за ним.
Ух ты ж, еб твою налево, милая! Откуда ты успела слов таких нахвататься, не говоря о таком пиздец как важном выражении твоей смазливой мордашки, а?
И тут рыжая делает удивительное волшебство, протягивая нашему младшему капо, уже раздеваюшему ее глазами, кусок пластика. Все знают, что это такое, все мечтают увидеть синюю карточку, где маркером написано твое имя.
Это, сука, пропуск в рай. Туда, где есть настоящее чистое белье, кубрики на четыре рыла, отдельная столовая, процедурные и прочая врачебная хуйня, в основном занятая либо бабами с борделя, либо теми, кто этих баб того самого, абер лангзам-лангзам во все дырки, а потом, в лучшем случае, вдруг больно писать.