Сколько такого же говна случалось в прошлом нас всех? Да до ебени матери и каждая зуботычина, пинок, подсрачник или моральное унижение, как оказалось, приближало бойню. Ту самую, о которой мечталось каждому бугру и каждой суке. Может, я частенько кручу в голове все это последнее время, но…
Но от себя не убежать, а сделать капо по-настоящему больно хочется нескольким тысячам крыс и похер кто ты – бугор или просто номер. Воттакая вот херня и сейчас лично я сам сделал первый шаг к ее выполнению. Горд ли, сука, собой? Просто пиздец как и торжество ощущается физически, заставляя подрагивать руки-ноги. Хочется выпустить этот утраханный восторг, поделиться им с кем-то, не то меня сожжет изнутри радостью, что нельзя показывать.
Да, это точно. Блядь, как мне быть-то со всем этим сейчас, куда идти и чего делать?
- Ты чего, брат? – спрашивает Васька, пристроенная Доком на стирку бинтов и выглядывающая из крохотной прачечной. – А?
- Все хорошо. – Я вдруг вижу в самом конце коридора, где хранится шмотье, белье и прочее, рыжие волосы. – Я сейчас.
Васька понимающе фыркает и прячется в своей мыльне, пахнущей моющим порошком, горячей водой и остальным. Может, Док и без ума от нее, да… Только отлынивать от работ никто из медотсека не может. Интересно приходится отдавать должок за свое спасение, ничего не скажешь, да, сестренка?
Я захожу внутрь каптерки, закрывая дверь на щеколду. О, надо же, делаю это автоматически, хотя большинство дверей у нас не запираются. В Гексагоне нельзя закрываться, в Гексагоне все видят всех. Во всяком случае – по отношению к номерам.
Здесь аккуратные стеллажи с разложенным богатством – постельным и нательным бельем человек на пятьдесят, не меньше. Все стиранное, но чистое, приятно пахнущее чистотой. А, рыжая притащила сюда тюки с бельем после прожарки. Дезинфекция и дезинсекция, понимать надо.
Она стоит возле крохотного стола с небольшим коммуникатором, видно, там ведется вся запись хозбыта медчасти. Стоит, смотря на меня ничего не выражающими глазами и молчит. А я…
Я, весь полный горячо перекатывающейся энергией после разговора с парнями, жадно втягиваю воздух раздувающимися ноздрями. То ли мне кажется, то ли от этой бабы на самом деле сладко пахнет женским, так сладко, что у меня перед глазами начинает вставать красноватая пелена, заставляющая поступать ка кникогда не делаю.
Рыжая, в своей светло-серой робе и косынке на голове, поднимает руку и распускает узел, освобождая волосы. Я смотрю на них и не верю глазам, не могу просто поверить увиденному. Переливающаяся в одиноком светильнике грива, где-то ей по грудь длиной, падает вниз, тяжело покачиваясь. В Гексагоне невозможны такие чудеса, если речь не о Норе, но сейчас она показывает самый настоящий фокус.
Не знаю, как я выгляжу со стороны, но явно ненормально. Подозреваю, что у меня даже слюна капает на пол. Рыжая, выставившая вперед острый подбородок, растегивает молнию не робы, как оказывается, а комбинезона. Стряхивает его с плеч, опускает до пупка и почти выходит из него.
Такие комбезы, выдаваемые в транспортном и механическом, удобные, ноские и прочные. На ней он смотрелся мешковато, но не зря.
Любой номер-бугор, пойми он – какое сокровище прячется под серым брезентом, точно не справился бы с собой. Не говоря о капо.
У нее тонкая талия, ладонями, кажется, обхватишь. Тонкая талия, переходящая в сильные выпуклые бедра. Плоский живот и совершенно лысый лобок, даже чуть поблескивающий, как намазанный чем-то. У нее потрясающие гладкие ноги, сразу видно, что сильные, да еще и рельефные. Она делает шаг, я тоже и поднимаю глаза от точки соприкосновения ее ног и паха, где едва заметна туго сжатая щель.
Я смотрю на острую грудь с бесцветными сосками и оцениваю ее белизну, густо разбавленную веснушками. А она все также стоит и молчит.
Да и ладно.
Я сдираю одежду на ходу, оказываюсь рядом и не трачу время на нежности. Они мне нахер ненужны, а рыжая и не сопротивляется. Разворачиваю спиной, толкаю вперед на вьюки и, не удержавшись, тут же оказываюсь в ней.
И зря. Она сухая, как моя глотка с перепоя, сухая и очень сжавшаяся, узкая и ощутимо болезненно-горячая.
- Блядь…
Я выскакиваю, понимая, что так не дело, плюю на ладонь и надеюсь хотя бы на слюну.
- Тебе больно? – вдруг спрашивает она.
- Нет, люблю, когда смазано.
- Я уже, - спокойно отвечает она и спокойно разводит в сторону полжопья, показывая блестящие от густой смазки губы. – Вперед, жеребец.
- А кто такой жеребец? – спрашиваю я, уже оказавшись внутри ее тела и понимая – она на самом деле чудо, а такой густой, скользкой и сводящей с ума запахом смазки никогда не встречал ни в Норе, ни у шлюх в борделе. И дальше мне становится совершенно не интересно – кто такой жеребец и все такое. Как тут можно о чем-то думать вообще, когда наш дерьмовый мир трескается и разлетается звездочками от каждого моего толчка внутри этой охуительной бабы, лучшей из бывших у меня вообще?!