– Вы думаете, удастся ему это доказать? – серьезно спросил Кацуба.
– Постарайтесь. Это в ваших же интересах. Вся эта история, признаюсь по секрету, получила в столице огромный резонанс, разворачивается грандиозный скандал. Я не буду перечислять всех, кто витийствует, мечет громы и молнии, вам это, в конце концов, вряд ли интересно…
– Я и сам могу составить примерный списочек.
– Тем более, – сказал Рузаев. – Вы, насколько я понимаю, далеко не закончили работу? Вам еще придется пробыть здесь какое-то время… И ваше начальство, сдается мне, вряд ли обрадуется, если вы попадете под следствие… Я вполне серьезно, майор. Вы можете попасть под следствие. Хотите, выдам вовсе уж келейную тайну? На высоком уровне готовятся решения об удалении отсюда базы и создании того самого экологического заповедника. Вас может затянуть в водоворот грандиознейшей межведомственной склоки…
– Ладно, – сказал Кацуба. – Я приведен в нужное состояние, открыт для убеждения…
– Покажите ему все документы по вашим работам, возьмите с собой, пусть созерцает с умным видом. Москва нас просила оказать все возможное содействие…
– Да бога ради, – сказал Кацуба. – Я-то думал, вы нечто жуткое попросите… Только баш на баш – уберите с борта этого идиота, олдермена засраного… Уж его-то я выносить не в состоянии.
– Ну, это нетрудно… Значит, договорились?
Он шагнул к мэру, ухватил его за локоток, отвел к борту и принялся что-то втолковывать. К удивлению Мазура, мэр не перечил – видимо, гэбешник с ходу выдумал какое-то невыносимо важное дело, требовавшее их присутствия в Тиксоне. Что-нибудь в этом роде. Вскоре мэр, в свою очередь пошептавшись со стариком, шагнул в сторону трапа.
– Итак, все уладилось, господин депутат, – словно бы радостно сообщил Кацуба. – Сейчас мы снимаемся с якоря. Планируется погружение к затонувшему судну под названием «Ладога». Я ужасно извиняюсь, но у нас просто не хватит места, чтобы взять с собой всех этих господ… – он указал на журналистов, снимавших мэра, гордо сходящего с трапа с таким видом, словно он только что принял капитуляцию «Морской звезды». – Самое большее – парочку. Вас устраивает? Или, быть может, боитесь с нами отправиться?
– Молодой человек, я вас и при Советской власти не боялся! – гордо заявил старик.
– Следовательно, я могу командовать отправление? Ах да, четвертая власть… Вон тот и тот вас устроят?
– Устроят, – величественно кивнул депутат.
Кацуба повернулся к старпому:
– Степан Ильич, пригласите вон тех молодых людей и можем отваливать…
Глава двадцать шестая
Океан
– Настроение пакостное, – сказал Кацуба. – Так и давит…
Мазур покосился на него – и промолчал. Хотя сам давно уже испытывал схожие симптомы: голова была тяжелая, сердце прямо-таки сводило от тупой, трудно поддававшейся определению тоски. Вот именно, что давит. Лучшего слова не подберешь. Он слишком долго занимался войнами, пусть и необъявленными, к тому же прекрасно знал историю войн прошлых, случившихся задолго до его рождения. И помнил, как часто подобное состояние души оказывалось не признаком повышенной мнительности, а вполне реальным предвестником предстоящего несчастья. Наверняка и Кацуба, поделись Мазур с ним своими мыслями, подыскал бы не меньше многозначительных примеров – он ведь тоже профессионал. Пятьдесят лет необъявленных войн – и контракт на весь срок…
Только ни к чему это – делиться хворями. Ничего изменить нельзя, в море выходить так или иначе придется. У Кацубы на лице написано, что приказ выполнять он будет, как бы ни давило под ложечкой…
И правильно. Мазур сам бы так поступил. Но до чего на душе муторно… Еще и оттого, что погода прекрасная, сияет солнышко, мириады бликов играют на воде, от «Достоевского» доносится бравурная музыка импортного происхождения, и на нижней палубе кишмя кишит ярко одетый, раскованный народ, охваченный радостным предвкушением приятного путешествия…
– А мы чужие на этом празднике жизни, Киса, – сказал Кацуба, словно прочитав его мысли. – Обрати внимание на объект, во-он на ту – синий низ, белый верх. Какие ножки, какие грудки, и ведь трахает же кто-то…
– Надо полагать, – безразлично отозвался Мазур.
– Американочки не видно?
– Что-то не видать.
– Рыжей я тоже не наблюдаю.
– А не могла она тебе подвесить дезу? – спросил Мазур. – И нет ее сейчас на «Достоевском», вообще туда не собиралась…
– Могла, конечно, – подумав, кивнул Кацуба. – Ну, а что прикажешь делать? Ежели не на чем ее приловить… Остается выполнять последний приказ, пока не будет отменен предыдущий.
Мазур оглянулся – два матроса убирали трап, третий возился с причальным канатом. Давящая тоска никак не проходила.
– Честно говоря, не пойму, почему мы до сих пор живы, – вдруг признался он. – По всем раскладам давно следовало бы нас прикончить. До главной разгадки не докопались, но все равно, чересчур много знаем…
– Скажу тебе по секрету, я и сам ломаю голову, отчего это мы в добром здравии, – ничуть не удивившись, откликнулся Кацуба, глядя на удаляющийся причал. – Хоть и противоестественно так думать, но сидит занозой в подсознании – а отчего это ты жив? Да вдобавок другое мучает. Не могу отделаться от впечатления, будто что-то упустил. Все кусочки перед тобой, нужно только ухитриться их сложить, а этого-то и не получается… Знаком с такой ситуацией?
– Знаком, – кивнул Мазур. – Бывало.
– Может, подкинешь идею на свежую голову? Насчет сейнера у тебя была вполне приемлемая версия…
– Не получится, – признался Мазур. – Настроение – хоть вешайся, какие уж тут озарения…
– Жаль, – искренне сказал Кацуба. – И у тебя, значит, тоже… Ждешь какой-то пакости, а?
– По-моему, дождались, – сказал Мазур, чисто случайно заметивший наметанным глазом некое движение по левому борту. – Вон там…
Кацуба взглянул и тихо выругался.
Прямо на «Морскую звезду», еще не успевшую далеко отойти от причала, неслись моторки, ополоумевшими торпедами выходя на встречный курс. Мазур машинально сосчитал – четыре штуки. Три отечественных дюральки в облупившейся краске и флагман – шикарная надувная лодка, красно-белая, вместительная, с отличным подвесным мотором. Когда они приблизились, Мазур узнал некоторых знакомых – «цвет интеллектуальной эссенции», как говаривал классик, головка здешних «зеленых». А на носу красно-белой моторки в позе адмирала Нельсона гордо выпрямился импортный шизик Кристиансен, он размахивал каким-то непонятным флагом, даже без бинокля можно было различить, что конопатая физиономия варяга сияет боевым задором, бросавшим его под полицейские дубинки в разных частях света. Он что-то орал, но за ревом моторов не удавалось расслышать ни слова. Остальные тоже горлопанили кто во что горазд, двое пытались развернуть во всю длину своей моторки какой-то транспарант, содержавший, надо думать, ритуальные проклятья по адресу обнаглевшей военщины. Транспарант, выполненный на рулоне плотной бумаги, парусил, то и дело сминался, мелькнули крупные алые буквы ПОЗОР… а дальше прочитать не удалось, смялся окончательно, разорвался пополам, «зеленых» это ничуть не смутило, завопили еще громче.
«Морская звезда» замедляла ход – моторки выписывали дикие зигзаги, проносясь перед самым форштевнем, возникая совершенно неожиданно то справа, то слева. Кто-то размахнулся, но небольшой предмет – вроде бы полная бутылочка чернил – до борта корабля не долетел, булькнул и утонул.
Больше всего это напоминало мельтешение туземных челнов вокруг фрегата, впервые заглянувшего в неведомые европейцам южные моря, – искаженные лица, неразборчивые крики, еще что-то полетело на палубу. Не долетело. Утонуло. «Так и гранату кинут – пронеслось в голове у Мазура. – И лови их потом…»
Он, однако, не отодвинулся от борта – соображал, что в такой ситуации можно сделать, и не мог придумать. Кацуба показал ближайшей лодке недвусмысленный жест, понятный каждому, кто знаком с импортными фильмами. Там заорали, вразнобой отвечая тем же.