Поднимается только другой, с наконечником… И рослый с разгона налетает на наконечник животом. Это не мешает ему завершить удар. Кто из противников кричит, я не понимаю. Наверно, оба. Брат Жамах откатывается, я вижу, что левая рука его сломана выше локтя. Рослый падает на колени.
Наконечник копья торчит у него из спины. «Рожон», вспоминаю я ксапино слово. «Не лезь на рожон». Верно она говорила…
Некоторое время брат Жамах баюкает сломанную руку. Перекатывается, встает на колени, поднимается и сильно бьет ногой по древку копья. Рослый дико кричит и валится на бок. Брат Жамах бьет по древку еще и еще раз.
Пинком опрокидывает рослого на спину и наступает на горло. Очень скоро все кончается.
Подходят охотники, молча наблюдавшие за поединком. Один выдергивает из тела рослого копье, другой занимается сломанной рукой брата Жамах.
Двое оставшихся шагами размечают могилу, снимают дерн. Я решаю пока не привлекать к себе внимания. Ксапа рассказывала мне про жертвоприношения, а от дикарей можно всего ожидать.
Тот, который осматривал сломанную руку, идет в кусты за ветками для шины. Потом стаскивает с трупа рослого куртку и кромсает ее на полосы.
Один из копавших могилу недовольно качает головой и что-то говорит.
Охотник отвечает ему коротко и зло. На меня никто не обращает внимания.
Через час все закончено. Труп закопан, охотники собирают вещи.
Брат Жамах с моим копьем в руке подходит ко мне. Осматривает наконечник, сделанный из стального ножа, втыкает копье в землю. Проводит рукой по гладко оструганному древку.
— Жамах? — указывает пальцем на древко.
— Жамах, — подтверждаю я.
Толчком ноги он переворачивает меня лицом вниз. Я уже приготовился получить удар копьем под лопатку, но чувствую, как он режет связывающие меня ремни. А потом просто уходит.
Я был так долго связан, что теперь не чувствую ни ног, ни рук. А чубары уходят в сторону перевала и даже ни разу не оглядываются. Суровые люди.
Когда начинаю чувствовать руки и ноги, становится совсем плохо.
Тысячи иголок колют кожу изнутри. Наконец, я прихожу в норму. Чубары унесли все мои вещи, все, что было на ремне и в карманах, нож, копье, зажигалку, прочную леску. На поляне остался только холмик могилы… и воткнутое наконечником в землю копье! Видимо, это было копье убитого.
А может, наоборот, брата Жамах. Он же мое взял, а мое лучше!
Выдернув копье и примерив его к руке, я спешу домой. Бегу так, как бегал только раз в жизни — когда авиетку догонял.
— Чубары здесь были, — врываюсь в вам Мудра даже не поздоровавшись.
— Шесть разведчиков.
— Где они? Зачем пришли? — Мудр сразу понимает, насколько серьезно дело.
— Назад пошли, на перевал. Надо, чтоб наши охотники на перевале дежурили. Если Чубары опять придут, по рации общество предупредили.
— Правильно говоришь, — соглашается Мудр. — Если назад пошли, время у нас есть. Сейчас уважаемых людей соберем, ты все подробно расскажешь.
Со времен пожара у нас такого важного и тревожного собрания не было.
Все общество собралось. И Жамах, и геологи-шабашники. Сначала я кратко рассказываю. Ксапа перепугалась, Жамах перепугалась, копье чубарское у меня забирает, рассматривает внимательно, вроде, слегка успокаивается.
Я второй раз рассказываю, на этот раз подробно, со всеми деталями. Охотники много вопросов задают и решают, что теперь делать. Кто-то из молодых встает и предлагает догнать и убить чубаров. Жамах испуганно сжимает мою руку.
— Сядь, — прикрикивает на него Мудр. — Ты их два дня догонять будешь. И еще неизвестно, кто кого… А мы с ними воюем?
— Так ведь они Клыка…
— Что они — Клыка? Убили? Покалечили? Клык им сказал: «Мы с вами не воюем.» Они ушли. Так?
— Так. Но…
Я смотрю на Ксапу. Как на иголках сидит. На Жамах смотрю — не в себе охотница. Лицо красными пятнами пошло. Эх, зря ей две полоски не сделали. Надо было. Нашей сейчас считалась бы. А так — нипойми кто. Как бы ей плохого не сделали, если мы с Чубарами схлестнемся.
Внезапно Жамах поднимается, древком копья о землю бьет.
— Я пойду к Чубарам, скажу, чтоб сюда не ходили. Я чубарка, меня послушают.
Сразу все зашумели, ничего не понять. Мудр ждет, ждет и как рявкает:
— Тихо!
Мы затихаем. Мудр оглядывает всех нас и говорит:
— Первое, что меня тревожит, как тебя встретят. Второе — послушают ли? И, наконец, вернешься ли ты назад?