Так и пошло. Сначала вперед идем, груз несем, потом за старыми с носилками возвращаемся. Медленно идем. Но никого не потеряли. На четвертый день охотники из-за перевала мясо приносят. Головач с Мудром долго шепчутся. Затем Головач к нам подходит, Ксапу долго рассматривает. У моей синяк на щеке пожелтел, сама грязная, пепел с потом по лицу размазывает. Мы все такие, но Ксапа — особенно.
— Это ты ее приласкал, — спрашивает.
— Нет, — говорю. — Мудреныш. Она его копье сломала. Без спросу взяла и сломала.
— Мои бабы тоже жалуются. Шесты вамов отняла и поломала на носилку. Ты не давай ей озоровать.
— Она бы спросила, да слов не знает, — заступаюсь я.
— Носилка — вещь хорошая, но не давай ей озоровать, — повторяет Головач и уходит.
Только перевал прошли, одна баба, три полоски, рожать вздумала. Моя — к ней. Я даже не удивляюсь. За повитухами иду. Пока привел, все кончилось. Обе довольные, обе тараторят — и, вроде, друг друга понимают. Я ни одну не понимаю — каждая на своем языке говорит. Моя по пояс голая, малыша в свою одежку кутает. Хорошие у моей сиськи. Не то, что у баб степняков.
Повитухи меня, конечно, сразу прогоняют. Вечером узнаю, что зауважали мою сильно. Все правильно сделала, хотя сама не рожала. Откуда знают, что не рожала? Я с ней живу, я не знаю, они знают.
Слышу часть разговора между Мудром и Мудренышем. О Ксапе говорят.
— … Так, значит, плохо сделала? — напирает Мудреныш.
— А ты ей объяснял? По ее понятиям, по ее образу жизни — хорошо.
— Значит, хорошо?
— Но ты-то лучше девки знаешь, к чему это приведет, — смеется Мудр.
Пристаю к Мудру. Что на этот раз Ксапа учудила?
— Я старый. Мне интереса нет такие вещи объяснять, — смеется Мудр. — Ты у молодого спроси.
Пристаю к Мудренышу. Тот кривится, словно горьких ягод в рот набрал.
— Расскажи, — вступается за меня Мудр. — Клык — парнишка толковый.
— Когда мы от голода бегаем? — спрашивает Мудреныш. И сам отвечает: — плохой, голодной зимой. Общество идет, старые да слабые отстают и замерзают. Возвращаться смысла нет, кто отстал — тот замерз. Охотникам легче, меньше ртов кормить. Первый раз летом от голода бежим.
— Так летом никто не замерз. Ксапа правильно делает.
— Ты же слышал, о чем мы с отцом говорили, — устало произносит Мудреныш. — Долина маленькая. Через два года голодать будем. Лишние рты не нужны. Ксапа этого не знает, как лучше старается.
Я оглядываюсь на Ксапу. Слова учит. Пристает ко всем, пальцем тычет и спрашивает: «Как это назвать?» Или: «Можно подержать?» Ребятишки за ней хвостом бегают. Бабы побаиваются — сильная, драться умеет. Хмырь к ней пристал, два раза его об землю бросила, коленом на грудь встала, кулак занесла. Но бить не стала, отходчивая. Поднялась, ему подняться помогла, еще раз кулак под нос сунула и по-своему обругала. На баб прикрикнула, которые над Хмырем посмеяться хотели. Теперь бабы ее побаиваются. Но уважают. За то, что злобствовать не стала. И другим не дала.
Плохо у нее со словами. Я больше слов из ее языка запомнил, чем она из нашего. Но старается. Некоторых девок степнячек заставлять надо.
Подходим к пещере. Все как всегда — одним нравится, другим — нет, третьи боятся, что навес обвалится, четвертым темно внутри. Зимой никто не жалуется, что темно.
Еды много, вода чистая, жизнь приходит в норму. Охотники чинят оружие, штопают одежду. Бабы с детьми возятся, у костров хозяйничают. Все улыбаются. Ксапа к Головачу пристает. Просит копье сделать. Головач смеется, но делает. Нет, не настоящее копье, а как для подростка. Чтоб все как у настоящего, только полегче, покороче, и чтоб за полдня сделать. Зачем пацану хорошее копье? Все равно сломает. Бабе копье тем более не нужно.
Ксапа еще полдня древко полирует, оглаживает, топает к Мудренышу, протягивает.
— Я ломаю твой копье. Я несу новый.
Охотники, кто рядом, улыбки прячут, а Мудреныш теряется. Ясно, что Ксапа ничего в оружии не понимает. Опять впросак попала. Уважаемому охотнику на глазах у всех детское копье подарить — за это и схлопотать можно. Мало ей одного синяка на скуле… Но ведь не понимает, что делает. Как лучше хотела!
Мудреныш меня глазами ищет. Я только руки развел, да себя по шее треснул. Мудреныш улыбается, берет копье, осматривает, к руке примеривает, будто бросить собирается. Затем вкладывает копье Ксапе в руку и пальцы на древке загибает.
— Учись охотиться с копьем, — говорит. И волосы ей взъерошивает. Ксапа улыбается, будто хорошее дело сделала.