*
В середине весны в крепость пробилась московская помощь. Всего сотня казаков, а и то облегчение. Все меньше и меньше оставалось защитников. За зиму от ран и болезней померло не меньше двух тысяч. Теперь едва доставало людей, чтобы занять боевые места на стенах.
С казаками прибежал в монастырь Терешка.
— Батюшка ватаман! — закричал он уже крепким молодеческим голосом, кидаясь к Нечаю на шею.— Я думал, ты сгинул, батюшка ватаман!
— Чего орешь? — пряча глаза, пробурчал Нечай.— Аль не видишь, кто рядом стоит?
А рядом стояла закрасневшаяся Настасьица. Терешка прокашлялся, поклонился:
— Доброго тебе здравия, любезная Настасья Ивановна.
— И уж Ивановна! — отвечала она.— Почем знаешь, что я Ивановна? Да разве княжна я, чтоб кликать меня Ивановной?
Терешка еще раз прокашлялся. Нечай ему подмигнул.
— Иная дева еще не княжна,— степенно сказал Терешка,— а уж и царской чести достойна.
— Ладно сказал,— похвалил Нечай,— Теперь говори, где бегал?
— Да все за вами хвостом, а потом потерялся. Зато на Москве побывал, женку с деткой твоих видал. Посланье от них принес.
— А, ну давай, давай! — Лицо Нечая засветилось радостью.
— Богатыренок растет у тебя, батюшка ватаман. Олена Тимофеевна в тоске да кручине, все спрашивает, когда возвернешься.
— Вот ляхов погоним, тогда и вернемся, — ответил Нечай.
*
Месяцем маем ходили Сапега с Лисовским на приступ. Опять лестницы тащили, щиты и тарасы. День и целую ночь лезли на стены. Лили на них вар и смолу, камни бросали, ядовитую пыль сыпали. Отбил монастырь приступ. А тут еще тревожные известия стали достигать шляхту. Воевода Скопин-Шуйский пошел от Новгорода к Москве. Под Тверью разбил полки тушинцев. В Торжке к нему примкнула смоленская рать, а за ней костромичи и ярославцы. У Скопина было теперь не меньше пятнадцати тысяч. И тушинцы, и Сапега с Лисовским ждали его прихода с опаской. Пытались обмануть троицких воинов, послали им грамоту, где говорилось, что Москва сдалась тушинскому Дмитрию, а Скопин-Шуйский разбит. Но им ответили: «Добро и складно лжете, но никто не имеет вам веры, если пришли на нас, то бейтесь, а мы на брань с вами готовы. Если бы сказали нам, что князь Михайло под Тверью берега поровнял телами вашими и птицы и звери насыщаются мертвостью вашей, тогда бы мы поверили».
*
Ксения повадилась ходить со стрельцами за стены. Стрельцов этих тотчас окрестили «царевниной ватагой». Ватага добывала пищу. На месте сожженной Служней слободы за Рыбными садами нашли погреба, где таилось немало капусты, моркови и репы. Стрельцы теперь не отговаривали Ксению, а звали с собой. Ни одного человека не потеряла еще ватага, и то они приписывали доброй опеке Ксении.
— Царевнушка у нас как иконка, — говорили стрельцы.
Михаил был еще слаб. Целый месяц метался в жару, почти не приходя в память. А когда открывал глаза, все перед ним струилось маревом, шаталось и растекалось в стороны. Но Ксения уже знала, что Михаил выживет. Самые трудные дни были позади. Она исхудала за это время. Не только за Михаилом приходилось смотреть, а и за многими другими. Все ждали ее, все звали, все находили облегченье в ее заботе. Ночами она спала очень мало и порой едва держалась на ногах. Но глаза горели так сильно и ясно, такой исходил от нее свет, что при одном виде ее теплело у людей на сердце.
«Царевнина ватага» души в ней не чаяла. Нехорошко с пятью храбрецами ходил даже к Сапеге за подарком. Взъерошенные, поцарапанные, притащили Ксении серебряный ароматник, коробку с зеркальцем, белилами да румянами. Она смеялась:
— Да я ж не красилась никогда. Даже в царевнах румян не терпела.
— А теперь помажься,— настаивал Нехорошко.— Нынче ты не царевна. Смотри, как бледна.
— Архимандрит мне задаст!
— Пусть его! — говорили стрельцы.— Какой его век!
К троицыну дню решили добыть угощение для воинов.
Один смотрелец клялся, что в Сапегиных закромах есть мешок с конфектами.