Пан Мориц подошел и заглянул ей в лицо.
— Да ты прекрасна,— сказал он.— Я тебя и не разглядел. Кто ж ты, как тебя зовут?..
*
Не успел Михаил встать на ноги, как его с Нечаем позвал князь Долгоруков. Князь был сердит, самозванцево войско в покое не оставляло и на днях сожгло без остатка Пивной двор.
— Я-то тебя, Нечай, знаю,— сказал Долгоруков.— А кабы не знал, сейчас бы на цепь посадил. Вишь, что с Москвы мне пишут? Ты да Туренев твой, мол, царские грамоты Самозванцу свезли. А и в самом деле, дело под вами государственное. Где грамоты?
Нечай вздохнул:
— Я тебе, князь, сказывал. Что воду в ступе толочь? В полон нас взяли. То еще чудо, что уцелели.
— Уцелели! — воскликнул Долгоруков.— А грамоты где? Кому вы нужны без грамот? Да может, вы изменники! У меня измена кругом. Вон от царя пишут, к пытке вас взять!
— Так бери! — рассердился Нечай.
— Тебя-то я знаю,— сказал Долгоруков.— А Туренев кто? Все по другим землям ходит, мало ли что у него на уме.
— Я знаю,— сказал Нечай.— Я за Туренева поручусь.
— Нет таких, за кого можно нынче поручиться,— сказал Долгоруков.— Сегодня ты за него поручишься, а завтра он тебя предаст. Аль не знаешь, время какое?
— Я-то знаю,— сказал Нечай.
— То-то. — Князь Долгоруков вздохнул.— Кабы ты, Нечай, однажды меня не спас, ей-богу, к пытке бы взял.
— Ты никому не веришь,— сказал Нечай.
— Не верю,— подтвердил князь.— А ты веришь? Сам-то сколь раз метался туда-сюда? То к Дмитрию, то от Дмитрия. То к Шуйскому, то...
— Не в Шуйском нынче дело,— угрюмо проговорил Нечай.— Землю русскую от пришельцев спасать надо.
— Я-то спасаю! — закричал Долгоруков.— Я цельный год в осаде сижу! А ты невесть где шляешься, невесть с кем знаешься!
— Ты, князь, меня не цепляй,— вспылил Нечай.— Сказали, брать к пытке, бери. Ни мне, ни Туреневу не привыкать. Разные уж таскали. Только ничего другого на пытке тебе не скажу, да и Туренев тоже.
— Ладно,— устало проговорил Долгоруков.— Наказа царского ослушаться я не могу, но и грех на душу брать не буду, потому как верю тебе, Колыванов. Идите-ка вы, молодцы, откуда пришли. Ночью открою потайные ворота, и бог с вами. А на Москву напишу, Туренев, мол, с Колывановым сбежали.
— Как! — изумился Нечай.— Куда сбежали?
— Я-то знаю куда? Ну, может, на Москву за правдой. Только и того не советую. Оторвут вам головы, и все дела. В наше время суд скорый.
— Гонишь? — сказал Нечай.— А кто будет со шляхтой биться?
— Ну, посуди сам,— сказал Долгоруков.— Возьму я тебя к пытке, помучаю. Так все равно ж не пущу на волю. Будешь в темнице гнить. Я за тебя, голова, на смертное дело иду. Меня самого, как узнают, колом пригвоздят. Бегите, ребяты. Князь Долгоруков дарит вам волю.
Нечай растерянно посмотрел на Туренева.
— Ты погляди, Миша. Что же это творится? Я за землю родную хочу пострадать, а меня в измене винят.
— Князь прав,— сказал Михаил.— Раз такое дело, надобно уходить. Я не раз уже так попадал, что всем неугоден. Перемешалось все нынче, Нечай. Нечего сейчас на власть уповать, короткая стала власть. Самим надо мыслить.
— Вот-вот,— ухмыльнулся князь.— Видишь, что твой Туренев баит? Неладный он человек. Однако благоволенье свое не меняю. Собирайтесь, ребятушки, в путь.
*
— Меня что-то волнует, Нечай,— говорил Туренев,— что-то удивительное, непонятное. После болезни я словно заново родился. Мне хочется переменить свою жизнь. Я жил как во сне. Я летал в облаках. Самым важным для меня были мечтания. Ведь мой идеальный город это тоже мечта. На самом деле его не построишь.
— Жалко, что так говоришь,— сказал Нечай.— Я было тебе поверил. Что ж, бросишь свой город?
— Да нет, никогда! Ты не так меня понял. Просто я жил в себе. Во мне был отдельный мир. Все, что происходило рядом, почти меня не касалось. Я был очень одинок, Нечай. Я умел жить один.
— Да что ж переменилось?
— И сам не знаю. Но сейчас мне хочется выйти из себя, кому-то протянуть руку... Я так нескладно говорю, потому что... Мне кажется, у меня стало другое сердце, мягче, чем было. А вчера я плакал во сне. Ты знаешь, ведь я никогда не плакал...
— Ишь ты...— смущенно сказал Нечай.
— Да я и не стыжусь тебе говорить. Ты ведь не станешь смеяться?
Нечай почесал затылок.
— Я вот к тебе привязался. Судьба нас сводит. Ты знай, я полюбил тебя, Нечай.
Колыванов крякнул и покраснел.
— И Настасьица мне мила, мил Терешка. Я все о царевне думаю. Неужто она меня врачевала? Та, к которой я и приблизиться раньше не смел, стала простой инокиней. Какая судьба! Ты знаешь, я только сейчас понял, что жизнь царевны меня всегда занимала. Только я смотрел на нее издали, словно книжку читал. Она была так недосягаема! И вот спускается с небес, садится у моего изголовья... И вправду как в книжке!