Особого рассказа заслуживает судьба царской жены панны Марины. Ей пришлось плохо, муж ее бросил, и она осталась одна. Однако это очень решительная дама, ей нельзя отказать в смелости. Она ходила по лагерю и ругала пана Ружинского. Похоже, Ружинский не может угрожать ей так же открыто, как мужу, ведь все знают, что панне Марине покровительствует казачий воевода Заруцкий. Против Заруцкого Ружинский не пойдет, тут уж неизвестно, кто кого одолеет.
Панна Марина приходила для разговора ко мне. Она обещала все милости, если немецкие рыцари спасут ее и отвезут в Калугу. Она сняла с руки кольцо с бриллиантом и протянула его мне. «Как я вижу, вы не носите кольца, но наденьте мое. Это кольцо принесет вам счастье. Мне же в ответ вы должны дать любое другое колечко, оно тоже станет счастливым для меня. Как видите, это не подкуп, а обмен. Я давно вас заметила, вы мне приятны, и я всегда хочу видеть вас подле себя». Эти слова меня взволновали. В ратных трудах я давно забыл о женщинах, и странно было слышать, что я кому-то приглянулся. Тем более такой высокой особе. Панна Марина была со мной очень ласкова, даже погладила по щеке. Мне захотелось найти ей кольцо в обмен. Я порылся в своих припасах и выложил перед ней целую кучу колец, доставшихся мне тем или иным образом. Надо отдать ей должное, она выбрала самое скромное, маленькое серебряное колечко, попавшее ко мне не помню уж как. «Вот это мне нравится,— сказала она.— Теперь я уверена, что буду спасена, и вы мне в этом поможете».
Я никогда не читал рыцарских романов, но с этой встречи стал воображать панну Марину дамой своего сердца. Пустая затея! Об этом ли следует думать воину? Скорей бы в бой, а то копье мое заржавело и порох в пороховнице слежался до камня...»
*
Пан Мориц пристрастился к игре на клавикордах. Игрой, впрочем, это было трудно назвать. Он бренчал. Учиться у него не хватало терпения, да и Ксения не выказывала охоты учить пана Морица. Ксению от себя он не отпускал, нашел в ней терпеливого слушателя, а поговорить пан Мориц любил.
— Ты замечаешь, как рыцарски я к тебе отношусь? Я давно ни к кому не относился по-рыцарски. Впрочем, шучу. Много ли рыцарского в том, что держу тебя в плену? Но посуди сама, что тебе делать в монастыре? Туда слишком часто залетают ядра. Мор у вас не прекратился, до сих пор выходят по ночам хоронить за стены. Значит, я спасаю тебя от верной гибели. Вот снимем осаду, и я тебя отпущу, а срок этот близок. Скопин-Шуйский движется к нам с войском. Вряд ли мы станем вступать с ним в большую драку. Солдаты устали, им не платят жалованье. Тушинский царек убежал в Калугу, у нас теперь разные цели. Скорее всего, мы перейдем на службу к нашему королю. Впрочем, тебе это неинтересно. Чем ты пленила меня?
Пан Мориц снова принимался чистить ногти.
— Не только тем, что заиграла на клавикордах и произнесла несколько латинских слов. В тебе есть некая тайна, и ты до сих пор ее не открыла. Кто ты, откуда, как оказалась в монастыре? Ты, без сомнения, русская, я хорошо знаю русских. Но ты и не русская в то же время. Быть может, в детстве ты попала в Европу и там провела несколько лет? Где еще обучаться игре на клавикордах и знанию латинского? Ты умеешь молчать. Есть молчание, а есть немота. Немота похожа на тяжелый камень, в котором ничего нет, кроме его каменных недр. Молчание сходно с закрытым сосудом, в этом сосуде может сокрыться все, даже блаженный целительный напиток. Признаться тебе, я не встречал таких женщин. Я говорю, говорю, ты не отвечаешь, но слова мои уходят не в пустоту, а в другой мир, где им неплохо живется. Вот почему все новые и новые слова рвутся из меня к тебе. Ты удивительно хороша. Нет, это не то слово. В тебе много значительной красоты. Я вижу, что ты страдала, но страданья не убили твою душу, а только развили ее. Молчи, молчи. Ты только имя свое сказала. Ольга. Но имя можно сказать любое. Бьюсь об заклад, что не твое это имя. Ну, в крайнем случае, взятое при постриге. Хотя не уверен я вовсе, что ты инокиня. Нет в тебе монастырской повадки. Слишком вольна, слишком много умеешь. В монахини идут, когда кончена жизнь. Хотя, быть может, тебя насильно постригли. Ну, откройся же мне, буду тебе защитником. Увезу тебя в мазовецкий край. Или нет, знаю одно прелестное место я Ливонии с замками на воде. Отвоюем один замок, поселимся, будем играть на клавикордах...
Дверь отворилась, и на пороге, обивая снег с каблуков, возник невысокий гусар в красном доломане и глубоко надвинутой шапке с белым пером.
— Это кто? — недовольно спросил пан Мориц.— Эй, Яцек!
— Не кричите, пан Мориц,— промолвил гусар тонким голосом и сорвал с головы шапку.