Едва успели установить пушки, как в конце Сретенки появилась рота польских гусар. Всадники ехали спокойно, примериваясь, как подступить к завалу. Не доезжая саженей сто, они спешились и выставили впереди себя легкую кулеврину.
— Как на прогулке,— с усмешкой сказал Пожарский.— Ну что, Миша, сам уцелишь?
— Что же тут целить,— ответил Михаил.— Прямым боем надобно. Готово, ребята?
— Готово,— ответили пушкари.
— Пали!
Пушки бухнули разом, подскочив на месте и катнувшись назад. Когда дым распался, увидели разметанную хоругвь, рухнувших лошадей.
— Скакунов жалко,— заметил кто-то.
— Беги, Миша, в Замоскворечье к Колтовскому,— сказал Пожарский,— я здесь без тебя справлюсь. Ну, с богом.— Он перекрестил Михаила.
*
В Замоскворечье Михаилу удалось добыть пушку и подтащить ее к наплавному мосту против Водяных ворот. Отсюда они принялись палить по выезжавшим время от времени всадникам.
— Далеко,— сказал стрелец.— Да и чего стрелять, через реку они не пойдут.
— Это важное место,— сказал Михаил.— Лед еще крепок. Как бы не взялись они по льду. Хотя, думаю, не осмелятся. Как думаешь, выдержит лед сотню тяжелых конников?
— Кто его знает! — ответил стрелец.— Я зимой не купался.
Подъехал воевода Колтовский.
— Князь Пожарский наказал узнать, послал ли ты гонцов за помощью,— обратился к нему Михаил.
— Чай, не без головы,— ответил Колтовский,— С набатом вместе в Серпухов и Коломну кинул людей. Думаю, к ночи будут.
— До ночи-то простоим,— уверенно сказал стрелец и тут же вскочил на пушку, всматриваясь.— Смотри-ка, мать честная, пожар!
Над городом позади Кремля медленно и зловеще возгоралось пламя.
*
Зажечь Москву Гонсевскому подсказали бояре. У Тверских, Яузских, Чертольских ворот гусарам не удавалось сладить с восставшими. Засели они на Сретенке, в Замоскворечье. Боярин Михайла Салтыков бился с народом у своего подворья, а когда пришлось отступать, взял да и пожег себя, чтоб не досталось черни. Сильно расстроенный, утирая слезу, сказал Гонсевскому:
— Зажигать надо Москву, иначе не выдюжим. Чуму огнем выгоняют.
Гонсевский поразмыслил и вызвал факельщиков.
— Будем выкуривать неразумных,— сказал он печально.
Не сразу занялась Москва. Дерево промерзло, избы следенились. По нескольку раз приходилось запаливать каждый дом. Но к вечеру огонь-воевода в красных своих сапогах нехотя вышел на улицу, прохаживаться начал туда-сюда. Огонь-воевода хоть и норовист, а ветра-батюшку слушается. Погнал его ветер в спину прямо на восставший московский люд.
К ночи в сплошном гуле колоколов и людском крике стало светлее, чем днем. И свет тот был страшный, трепетный, то желтый, то багровый. Иногда в нем, треща, рассыпались искры, а когда ухала наземь изба или церковь, он застилался клубящимся дымом, и в нем чудилось черное, зло ухмыляющееся лицо с адским зеленым глазом...
*
Едва забрезжило, Михаил стал пробиваться на Сретенку. Он беспокоился за князя. Сначала от него сыпались гонцы, а потом перестали. Глубокой ночью вступили в Замоскворечье коломенские отряды. Их было немного, но Михаил спешил обрадовать Пожарского и вместе с ним расставить людей. Бутурлина уже выбили из Кулишек, но стрельцы у Тверских ворот еще держались. По слухам, стояла и Сретенка, туда еще не докатился огонь.
Михаил не стал огибать Белый город снаружи, как ему советовали. Его вело чутье. Он пускал коня в тот переулок, который виделся неопасным. У Бражника свернул направо, помня, что тут есть цепь проулков, называемых Крюк и ведущих прямо на Сретенку.
Он ехал не ходко, но и не медленно, зорко поглядывая по сторонам. Вдруг услышал впереди отчаянный крик. Прямо на него, прижимая ребенка к груди, бежала женщина. За ней, придерживая скакунов и хохоча, двигались два всадника. Один из них громко говорил по-немецки:
— Бьюсь об заклад, она не добежит до речки!
— Черт с ней, стреляй, Конрад. Если попадешь, талер твой,— отвечал другой.
Раздался выстрел, и женщина упала.
— Смотри, московит! — воскликнул наемник, увидев Михаила.— Бей его!
Михаил спокойно ожидал их, вытащив из-за пояса сразу два пистолета. Это были хорошие пистолеты, голландские, с новыми колесцовыми курками и сильным боем.
Вытащив палаши, наемники наезжали на Михаила. Когда до них осталось не больше семи сажен, Михаил поднял оба пистолета.
— Женщина не добежала до реки, господа, но вам сейчас придется перебраться через реку, именуемую Летой,— сказал он по-немецки и нажал собачки.