Грохнул выстрел, но другой пистолет дал осечку. Один всадник, охнув, свалился с коня. Другой закричал:
— Свои! Глупец, ты что же, не видишь?
Михаил подъехал и молча выстрелил ему в грудь. Осечки на этот раз не случилось.
Он спешился и вернулся к упавшей женщине. Она была недвижна. Рядом сидел малыш и повторял испуганно:
— Маська, крову утри... Вставай, маська, я обмерз.
Она лежала на снегу откинувшись. Он отвел волосы с ее лица, вгляделся, и все внутри у него похолодело.
— Олена...— прошептал он.
— Маська, вставай... — бормотал мальчик.
— Ты Ивашка? — спросил Михаил.
— Ивашка,— ответил тот.— Бить меня будешь?
— Вставай, Ивашка. Мамку на коня положим, тебя в седло посажу. Надо ехать, Иван. Иван Нечаевич, — добавил он.
*
Михаил заехал на подворье Пожарских и оставил княгине Марье Ивашку. В убитой княгиня тотчас признала сенную боярышню Оленку и горестно покачала головой.
— Схороню, не тревожься, Михалка. А мальчонку знаю, куда попрятать. Есть у меня место. Всем надобно убегать, огонь идет с Китай-города.
— Мы еще побьемся, матушка княгиня,— сказал Туренев.
Он кинулся к Введенской церкви и попал в гущу боя.
За ночь Пожарский успел возвести здесь острожек. Обеспокоенный Гонсевский послал на Сретенку три роты закаленных рубак и две пушки. У пушкарей Пожарского зарядов не осталось, уповали только на рукопашную. Но гусары врукопашную идти не спешили. Они поставили пушки и принялись бить по острожку. Пожарский выслал обходом стрельцов, стрельцы побили много гусаров, полегли сами, но пушек не взяли.
Острожек не устоял против ядер и рухнул, накрыв собой тех, кто в нем оставался. Тут, выхватив сабли, гусары кинулись в открытый бой.
Успев собрать по дороге людей, Туренев явился вовремя. Пожарский отбивался от двух гусаров, третий заряжал пистолет. Туренев проткнул ему плечо и кинулся на помощь к князю. Лицо Пожарского заливала кровь.
— Так их, Миша! — выкрикнул он.
Туренев схватился с гусаром. Тот хорошо владел саблей, и Михаилу пришлось сделать тосканский выпад, которому он научился в италийских землях. Гусар на обман попался, и Михаил полоснул его по обнаженной шее. Пожарский тем временем, собрав все свои силы, вонзил клинок в грудь второму гусару.
Михаил подбежал к Пожарскому. Тот стоял, опершись на саблю и тяжело дыша. Глаза его блуждали.
— Что, Миша,— проговорил он,— Не устоим, полк королевский подходит...— И тут же рухнул на руки Михаила.
Удалось сыскать сани и довезти Пожарского до подворья. Княгиня Марья принялась хлопотать над раненым. Пожарский пришел в память и давал Михаилу последние советы:
— Людей собери, иди на Москворечье. Там ополченцы.
— Их мало,— сказал Туренев,— Гонсевский все поджигает. Огонь гонит нас из Москвы. Я, князь, тебя провожу.
— Есть у меня охрана,— сказал Пожарский.— Колтовскому ты нужнее.
— Где же тебя искать? — спросил Михаил.
— Сейчас в Новодевичий,— ответила княгиня за сына.— К Ксенюшке. Она нас схоронит. Ксенюшка-то и полечит его.
На душе у Туренева потеплело. Он улыбнулся.
— Полечит. Она и меня лечила.
— Тебя? — слабо удивился Пожарский.
Туренев вдруг сделался робким. Проговорил, запинаясь:
— Ты, князь, как увидишь царевну, поклон передай. Туренев, мол, Михаил, бьет поклон. Может, она и помнит. Туренев, скажи. Которого в лавре на ноги ставила...
— Ладно,— сказал Пожарский.— Бог тебя храни. Мы еще вернемся.— Глаза его блеснули.— Мы еще заживем на Москве...
Гудело над городом ярое пламя, звонили отчаянно последние колокола, все шире раскрывалась черная угольная даль, и только Кремль высился посреди уходившего в землю города, горячо полыхая соборными главами и протыкая дымы перстом Ивана Великого...
*
Земля русская поразилась сожженью Москвы. Черный тяглый нижегородец Козьма Минин перестал спать с той поры. Ночью чудилось ему, что горит трава во дворе и сама земля, а из того огня выходит пребелый конь и вещает ему человеческим голосом: «Вставай, Козьма, бери меч и садись на меня, поедем Москву спасать».— «Какой же меч? — возражал Козьма.— Я не воевал сроду».— «А теперь повоюешь»,— отвечал конь. Козьма вскакивал и бежал в сени пить воду.
— Занедужил? — спрашивала жена.— Чего прыгаешь?
Минин ложился спать, но опять приходил конь и звал его ехать. Утром Минин вставал с тяжелой головой и дивился, что ему, а не боярину сановитому снятся такие сны.
Когда же внезапно избрали его в земские старосты, подумалось Минину, что конь приходил неспроста.
А Москва все была под шляхтой. Да уж и не только Москва. Пал Смоленск. Литовский гетман Ходкевич повел из-под него войско на помощь Гонсевскому. Гонсевский заперся в Кремле среди пепелища, сошедшиеся со всех сторон ополченцы не могли его одолеть. Много было среди русских раздора. Заруцкий, служивший и тем и сем, клялся теперь, что стоит за Москву против поляков, сам же склонял народ к тому, чтоб принес он присягу малолетнему сыну панны Марины «царевичу» Ивану. В Пскове вынырнул новый Дмитрий, теперь уж третий по счету, сразу намутил воду, и кое-кто присягнул ему. От своих же по наговору погиб Прокопий Ляпунов. Оттого и мялись под Москвой ополченцы, наскакивая по временам на врага, но не сообща, а порознь.