Козьма Минин стал говорить смелые речи и звать людей на спасение Москвы.
— Земли наши разорены, люди пленены и посечены. Бог хранил наш город, но для того, чтоб спас он другие. Спокойно ль сидеть нам в тишине и довольстве? Придут и нас выжгут, поубивают. Давайте же соберем воинство! Разделим на три части все, что имеем, две части воинству отдадим, одну себе на потребу оставим!
Козьма выложил свои деньги да украшения жены не пожалел. Колты золотые, шитье аксамитное, перстник в казну воинскую пошли. Снял еще из угла образ богоматери Казанской в серебряном окладе и туда же отправил.
Вслед за Мининым понесли в съезжую избу свои богатства другие нижегородцы. Козьма пришел домой довольный, раскрасневшийся, жене сказал:
— Слышь, Татьяна, а верно мне снился сон. Будет у нас ополчение. Князя Пожарского хочу на воеводство звать. Он в Мугрееве недалеко от нас сидит. Как расшибли ему голову на Москве, так до сих пор оправляется. Сначала в лавре лежал, а теперь у себя в Мугрееве...
*
С января начинается новый год. Но это по-нынешнему. В те времена год с сентября считался. Месяцам-то и дела нет, чего с них люди считают. Месяца меж собой не местничают, каждый в своей грядке сидит, свои плоды выращивает.
Она любила январь, в январе ее именины, Аксинья-весноуказательница, Ксения-полузимница. Про этот день говорили: «Какова Аксинья, такова и весна». По своей жизни помнила, что дни все были хорошие. Хотя бы тот, когда на белом, изукрашенном инеем дереве запел подаренный батюшкой соловейчик. А небо так густо синело, что холодело в груди. И все несли подарки, целовали и пели песни.
Шли перед ее глазами далекие сладкие картины. Братец, братец, где ты? Куда сокрылся? Все голос звенит твой в ушах: «Вот вырасту, Акся, счастливой сделаю тебя». И Оленка, подружка милая, не ты ль в землю сырую легла, не твой ли сынок Ивашка бормочет во сне: «Маська, маська...» А где ты, Марфинька, где вы, Марьица и Ульяна, живы ли вы иль ушли навсегда? Одна Настасьица голосок подает, у нее с Терешкой все ладно. Дожить бы вам до хороших дней, молодые.
В январе она кончила вышивать архангела Михаила. Выведенный в жемчужно-сером мерцанье, архангел смотрел просветленно, но в то же время печально и строго. Она любила с ним говорить и самое тайное открывала без страха.
— Он мне поклон прислал, вот ведь чудо. Я знаю, мы с ним повстречаемся снова. Помнишь, весна была, я только вышивать начинала...
Те мартовские дни часто являлись перед ее внутренним взором. Сначала грохот пушек, яростный крик над Москвой. Потом разом вставшее пламя великого пожара. Снег вкруг монастыря сделался трепетно-красным. По этому снегу юркнул в ворота черных! возок. Словно ждали его. Приотворились ворота и тотчас захлопнулись.
Ксения была во дворе. Тут собрались инокини, готовились выйти в город на помощь раненым, и дело то было опасное, шляхта не питала почтения к монашеству и много уж раз наезжала с поборами в Новодевичий.
От возка кинулась к ней тучная женщина.
— Ксенюшка, Ксенюшка, беги к нам, я Митьку побитого привезла!
Князь Пожарский лежал без сознания. Его перенесли в келью, тут он открыл глаза, улыбнулся, прошептал:
— Вот и довелось свидеться нам, царевнушка. Коняшку-то моего, поди, потеряла?
Она положила руки ему на лоб, улыбнулась в ответ.
— Коняшка твой давно серебряным конем сделался. Я на волю его пустила да приказала, чтоб он защитника земли русской на себе носил.
— Ишь ты,— пробормотал Пожарский и снова закрыл глаза.
Четыре дня Ксения была неотступно при князе. Ему стало лучше, и в самом конце марта раненого Пожарского тайно перевезли в Троице-Сергиеву лавру. Ксения поехала с ним и в лавре еще оставалась долго, пока князь не окреп и не собрал силы на дорогу в свое Мугреево.
— Я, Ксенюшка, доброты да ласки твоей не забуду,— говорил он, прощаясь.— Легкая у тебя рука, целительная. Мне еще Туренев об этом сказывал. Помнишь Туренева-то, которого врачевала в осаде? Славный он человек, ученый, карту нашей земли делает. Да и воин отважный, полюбил я его. Туренев поклон тебе слал.