Много дозволяли себе глумцы. То ведь не юродивые, которых не тронь, под богом которые ходят. Немало среди скоморохов сильных и ловких людей, они колесом вертятся, по веревке ходят и в кулачки дерутся, как ни один кулачник.
В гуляние на семик Терешкину ватагу зазвал можайский боярин. Хотел веселиться и гостей веселить. С полдня до вечера забавляли его скоморохи, «Петрушку» ему показали, козлов, медведей. Пели, плясали, заморские делали обманы, что называются словом «фокус». От смеха падал боярин, а после сказал:
— Ступайте, нечего тут ночевать, еды для вас нет. Неужто не знаете, что патриарх запрет на вас наложил и не велено привечать ваши бесовские игры.
Жиган, скомороший водитель, вступил было в спор и просил дать хоть полтину на всю ватагу, или какой еды, или приют до утра. Во всем было отказано, и слуги бояровы принялись гнать скоморохов со двора. Но крепок и упорен был скоморох. Вместо скоморошьего униженья случилась великая драка. Челядь боярскую побили, хоромы пожгли, хозяин сам еле ноги унес, а глумцы бежали и рассыпались кто куда, ибо не миновать было сыска.
Жиган с Терешкой пошли своей дорогой и обросли скоро другой ватагой. Ловок, черняв был Жиган, не силой брал, а увертливостью, хитроумьем. Мог по стенке голой на крышу залезть, мог на трубе плясать, в листы, тавлеи да шахматы любого обыгрывал. Зол был на жизнь скоморох, а потому глумился над всем, терзал народ острым словом и недаром на площади перед Кремлем затеял показ про царевича Дмитрия.
Не знал Терешка, да и Жиган, хоть осторожен был и умен, что разглядели их путь тайные люди. Ночью обложили посадский дом, где ночевала ватага, и среди ночи же вломились, хватая спящих.
Терешка и сообразить ничего не смог, как кинули его в телегу с мутным от сна умом. Другие отчаянно бились, была и кровь, а Жиган утек, сбив с лошади одного конника.
Со схваченными дело было просто, на дыбу и пытать. Кто вразумил распускать слух про царевича Дмитрия, не важные ли бояре, где такой слух распускали и много ли народу согласно? Пытали каленым железом, били кнутом. Что ж скоморохи знали? Толком ответа не дали, ибо действо про царевича Дмитрия показали раз на Пожаре и, что творили, не ведали сами. Двое из них померли к утру, а троих заковали в цепи и отправили на каторгу.
С Терешкой же был разговор особый. Свезли его сразу в скрытное место, чтоб не видал никто. Говорили с лаской и пирога давали.
— Что, Терешка, пожил по-царски?
Терешка только носом хлюпал да рукавом утирался.
— Ну, будешь и дальше по-царски жить. Птицу тебе в клетке дадим, квасу клюквенного да игрушек. Смотри, кафтанчик какой, с боярского плеча. Одевай, Терешка.
Терешка напялил таусиный, серебром расшитый кафтанчик, сапожки красные натянул и сам себе подивился. Стоит малец, ни дать ни взять сын боярский, улыбка от уха до уха, глаза сверкают.
— Пряник, Терешка, хочешь?
И пряника дали и сахарного коняшку. Но больно уж сладко все было да хорошо, и оттого сделалось Терешке боязно. Слеза наволоклась.
— Дядьки-милостивцы, пустите на волю.
— Хорошо ли на воле, Терешка? Жилья у тебя нет, отца да матери тоже. А мы тебе все доставим. Вот лавка, вот угол теплый, а завтра и птицу в клетке дадим. Спи, Терешка. Царское будет у тебя житье.
Успокоился скоморошек и согласился. Через малое время посапывал в углу, только вздрагивал во сне да вскрикивал...
Они вышли в сени и там говорили снова.
— Ну что, похож?
— Я сразу увидел еще на Пожаре, что сходен. Не так уж сильно, но коли подправить да подкрасить...
— Одежду убиенного, как в гроб положили, помнишь?
— Уж коль и забыл, так взглянем.
Помолчали.
— Видишь, как царь-государь испугался. Слыхал я, хочет царицу Марью позвать да спросить, жив ли сын.
Спал скоморошек Терешка и не знал, какое страшное действо ему готовят, и не на помосте, а в царском гробу. Борис-царь до того в опасеньях своих дошел, что собирался послать в Углич верных людей, а то и сам тайно поехать да взглянуть, верно ли спит вечным сном царевич
Дмитрий. И тут бесовское дело готовили ему тайные люди, потому что служили они не только Борису, но и врагам его, получая вторую плату.