Собирались положить в гроб Терешку, нарядив под царевича. И вышло б по вскрытии гроба, что нетленен царевич, а значит, погублен невинно. И, зная, что овеян знаками да приметами царь Борис, надеялись пошатнуть его разум и ввести в страх великий, а заодно и намек ему дать, коль догадается, что истинный царевич живой, а этот младенец, опять же невинно убитый, вовсе не он.
Спал Терешка, во сне носом хлюпал. И снилась ему мамушка, которая в прошлом году померла, да тятька, который тогда же сгинул. И сидели они в избе за чисто вымытым столом, а на нем яблок навалено краснобоких, пирогов с изюмом. На мамке был сарафан расшитый, а на бате белый кафтан. Солнце висело прямо под крышей, тут же в избе зеленели листочки. Мамушка с батей улыбались и звали Терешку: «Иди-ко сюда, сыночек родимый».
Терешка улыбался, хотел пойти, но ноги были как из мякины, и он тянулся во сне, ежился, а губы его шептали: «Мамушка, мама...»
*
Лето катилось своим чередом. Да и не чередом вовсе, грязным колесом, мокрым. Июнь-хлеборост обманул, хлеб не выколосил, поля стояли с хилой щетиной, да и откуда бы взяться хлебу по такой погоде? Эх, июнь-жарник, червень да комарник, где ж твои блага, посулы да ласки? В самую макушку лета не было еще тепла. Невиданное дело, ландыш попрятался, липа запаха не дала, пчелы забыли извечное дело. Великое смущенье пошло в народе. Крестьянин не ждал погоды, а только зерна на ладони считал, что с прошлого года остались. Хлеб вырос втрое в цене, нового не чаяли ждать. На Мефодия дождь перестал, а невпопад, ибо раньше всегда ждал крестьянин дождя на Мефодия. Но не прошло и трех дней, как полило снова. И все этим летом навыворот, а оттого выворачивалась душа землепашца. «Тугое надвигается время,— говорили в народе.— Готовь косу да топор, беда одна не приходит, где голод, там и другая напасть». И верно, по разным углам пошла смута. Там помещика пожгли, там обоз ограбили, а там на иноземных послов напали. Появились по лесам разбойные люди, указов царских не признавали. Говорили: «Мы сами себе указ». Теперь по дорогам ходи с опаской, дверь на ночь бревном подпирай. И тучи несметные воронья откуда ни возьмись затмили небо. Все на кресты лепились, на крыши да на соборные главы. «Нечисть идет»,— говорили люди и осеняли себя знамением. А кто поумней, тот в яму закапывал все, что надлежало сохранить для жизни.
*
Ей было невесело, душу томила тревога. Не захотела в светлице сидеть, пяльцы велела перенести в палаты. Уже натянули бархат, матушка добавила кусок, и теперь хватало. Оставалось довершить замысел. На этот раз решила нанести рисунок сама. Знаменщики при ней были знатные, умелые, но раньше она доверялась им, посколько умысла своего не имела, теперь знаменщик мог помешать.
Боярышни удивились.
— На что тебе, Акся? Никон сделает все проворней.
— А коли не было б Никона?
— Ну, тогда Ондрей.
— Сама хочу пробовать.
Она и раньше брала в руки уголь да тонкую белильную кисть. В прошлый раз, когда делала «Троицу», пробовала свой рисунок, но вышел он хуже, чем у знаменщика. Однако с тех пор два года прошло, и Ксения поднаторела в знамении. От братца Федора слышала про художество во фряжских да немецких землях, листы и парсуны смотрела, и вместе с царевичем пробовали они тайно изобразить друг друга. Садились напротив и на листах чертили углем. Ксения все смеялась, уж больно невиданно. Уставятся друг на друга, как два кота, и чирик-чирик по бумаге. От смеха валилась на лавку, а братец, хоть и малых лет, был серьезен и корил сестру за легкоумство.
— В дацкой да немецкой земле все друг друга изображают.
Понравилось это занятие. Сажала перед собой Оленку и Марфу. Получалось похоже. Листы потом жгли, чтоб никто не проведал. Оленка да Марфа тоже пробовали, сметливые были девицы.
Даром забава не прошла. Когда смотрела Ксения на «Георгия Победоносца», отделаться не могла от мысли, что то не Георгий, а кто-то другой, уж больно все непривычно было в Оленкином воине. Но ничего не сказала, не стала выспрашивать, а только думала про свое.
Теперь она знала имя датского жениха. То был брат короля Иоганн, и батюшка уже наряжал послов в датскую землю для точного сговора. Надлежало сделать с нее парсуну и отослать Иоганну, а тот в свою очередь обещал прислать свой рисованный лик в Москву.
Обычай на Руси искать заморских женихов был давний, а царь Годунов и вовсе смотрел только на закат. Звал оттуда купцов, мастеров, лекарей, звездословов, воинский народ, а про здешних женихов для Ксении и слышать не хотел. Царь желал крепить дружбу с другими государями, но дочь отпускать из Москвы не собирался и ставил в условие, чтоб муж ее жил на Руси.