— Сказать, что именинные калачи принимаю не только от свойственных, от любых бояр, князей и прочих чинов. Калачи собирать в мешки и раздать народу.
*
Он же готовил другой подарок. До калача именинного, чтобы царевне вручать, еще не дорос, но песнопение, обещанное на пробу, составил и красиво переписал. То был тропарь великомученице Ксении, и было в нем много печальных возвышенных строк, в особенности самого умиляли такие:
...Архимандрит Пафнутий прочитал и удовлетворился. Патриарх Иов своей рукой сделал поправки, передал песнопение крестовым дьякам, чтоб выучили к именинам и исполнили во время торжественного молебствия.
Но ему того было мало. Обратился к патриарху с нижайшей просьбой. Как лицо, причастное к составлению тропаря, хотел показать не знаменный, а демественный, особо торжественный распев, коему обучен был у Спаса и Ефимия. И поскольку изобразить его знаками не умел, просился на время в головщики, кои учат дьяков, как петь.
Патриарх Иов удивился.
— Однако же борзый чернец. Везде преуспел. Что ж, пусть встанет на место головщика да покажет свое уменье.
Не ведал никто, что летом еще чернец не имел понятия о распевах, но, верша свой умысел, принялся и за это. Нашел искусного уставщика, прельстил его скопленным серебром и взялся за труд. К осени знал все распевы, из коих больше всего ценил многоголосый строчной, но в храмах его еще не певали. Он слышал, что Ксения любит петь, умелица в этом не меньшая, чем в шитье, боярышни в светлице ее поют на весь государев двор. Он надеялся, что искусный тропарь да редкий демественный распев привлекут внимание царевны. А там уж как бог положит. Только бы подобраться да увидать ее лик.
*
Оленка чахла, худела. Время от всех болезней лечит, да тут, видно, другая была болезнь. Исчез Нечай, и полгода о нем не слыхали. Да и легко ль уберечься беглому человеку в тяжкое время! Всякое могло случиться с Нечаем.
Пришла царица Марья, глянула на дочь, на Оленку.
— Что тут лекаря да аптекири, Феклицу надо звать, Козлиху, да Феклица не пойдет.
Жила на Москве в подклете у посадского человека Шайкина ворожея Феклица. В трудных случаях шел к ней всякий народ. И хоть кляла церковь черное волховство, Феклицу никто не трогал, ибо князь да боярин, а то и люди повыше могли наведаться в подклет к ворожее. В дома же Феклица не ходила, родов и чинов не чла, все ей было одно, что царь, что нищий.
— Матушка государыня, дозволь тайно съездить к Феклице,— просила Ксения.
Царица Марья взглянула строго, губы поджала и молвила:
— Дозволяю.
Ночью в закрытом возке каптане с тайной стражей, бежавшей поодаль, Ксения и Оленка отправились к Болвановским воротам, где ютился неприметный дворишко Микитки Шайкина. Оделись просто, чтоб не признала Феклица знатных людей, а то был случай, когда прогнала верховую боярыню, да еще накричала и насулила всяких напастей.
Скрип-скрип сани по снегу. Отодвинув полог, Ксения полной грудью вдыхала морозный воздух. Вот она Москва! Долго же не видала. Месяц в небе сияет, бегут сбоку черные домишки, дымы из-под крыш волочатся, кой-где в паюсных окнах теплится свет лучины.
Долго ехали. Сколько ж народу на свете, невольно думалось Ксении. У решеток, что замыкают улицы по ночам, не останавливали, впереди скакал на лошади человек и готовил открытый путь, понукая сонных сторожей то окриком, то тычком кнутовища. Кое-где горели костры, и у них, скорчившись, грелись безымянные люди. Некоторые лежали на снегу, были среди них окоченелые, подобранные на улицах или помершие тут, у костров.
Но Ксения этого не различала. Она обнимала Оленку и все смотрела на месяц, который казался острее и ярче, чем из окна теремного дворца.
Шайкин привык к ночным наездам и не вникал в дела Феклицы. В объезжей избе, куда было подался с жалобой, ему объяснили, что то не его, Шайкиного, ума дело и меж двор скиталица Козлиха записана в ведомость самого Земского приказа, а стало быть, взята на поруку важным лицом. Шайкин ушел ни с чем, только подглядывал в окошко и писал, кто и какого вида наезжает к ворожее.
На этот раз, услышав наезд, Шайкин приник к волоковому окошку, но тут же в дверь грохнули, окно тотчас заслонилось черным, и побежавший в сени Шайкин свою же дверь не сумел открыть. Не стал тщиться. Перекрестился и сел в угол, а про себя подумал: «Занести. Верхние были люди».