*
У Феклицы в подклете тлела жаровня, на земляном полу по углам просвечивал снег. Феклица сидела у жаровни и ворошила угли. Девицы ей поклонились.
— Избавь, мать ворожея, от недуга.
— В чем недуг-то? — спросила Феклица.
— Тоска сердечная,— сказала Ксения.
Феклица метнула на нее взгляд, перевела на Оленку.
— У тебя, что ль, тоска?
Оленка поклонилась.
— Садись,— сказала Феклица.
Оленка с Ксенией оглянулись. Сесть было некуда, разве на землю. Толкнули друг друга, подмяли шубки, опустились на ледяной пол. Феклица молча продолжала ворошить уголь.
— Вот он,— сказала она наконец и подтолкнула к Оленке красный мерцающий уголек.— Бери.
— Как? — спросила Оленка.
— А как знаешь.
Оленка глянула быстро на Ксению, схватила уголь рукой и тут же выпустила, вскрикнув.
— Больно? — спросила Феклица.— Ну-ка, а ты? — И вперила свой взгляд в Ксению.
— Что ж,— сказала та спокойно,— я могу.
Взяла уголь и сжала в ладони. Тотчас обожгло, пронзило болью. Дернулось все существо, но она не разжала пальцев. И в этот момент болевого вскрика вдруг осветилось все в голове, и она снова явственно увидала его лицо и улыбку, столкнулась с его взглядом и увидела легкий прыжок коня, унесший всадника в небо.
— Акся, Акся! — побелев, шептала Оленка.
Она разжала руку и выпустила уголь.
— То-то,— сказала Феклица.— Дай-ка ладонь.
Ксения протянула руку. Она наклонилась к ней, словно обнюхивая, забормотала, лизнула языком. И не было больно, не было горячо, а словно заледенела рука.
— До свадьбы заживет,— сказала Феклица. Обернулась к Оленке.— А ты ступай, хворь твоя в семь ден пройдет, подружка взяла. Служи ей верно.
— Акся, Акся,— плача, бормотала Оленка.
— Поди, поди,— сказала Феклица.— Сотоварнице два слова скажу.
Оленка ушла, толкаясь в темные подноры.
— Что кроешься от меня, царевна? — спросила Феклица.
Ксения молчала.
— Не стану тебе врать. Великие испытания ниспосланы тебе с небес. Уйдешь сейчас, буду по тебе плакать.
— Что ж плакать-то? — холодея, спросила Ксения.
— Слеза, которую пролью по тебе, упадет в огонь, взойдет паром. Пар тот пойдет гулять по свету, и кто коснется его, век будет счастлив.
— А я? — спросила Ксения.
— А ты иди, царевна, да забудь меня, Феклицу. На третий день, в именины твои, я помру.
— Я пропитанье тебе привезла, пирогов да мяса.
— На что мне? — сказала Феклица.— Все равно помру.
Ксения сняла с руки кольцо и протянула Феклице.
— Возьми.
Кольцо было франзейское, серебряное, не так богатое, но кольцо это она любила и надевала, когда хотела удачи. Теперь безотчетно дала его ворожее.
Феклица повертела кольцо.
— Возвратное,— сказала она.— Покрутится, а все одно к тебе вернется.
— Ты уж возьми.— попросила Ксения.— Выручи за него, что надо, а то и так носи. Оно красивое.
— Руку аптекирям не давай,— сказала Феклица,— так заживет. А про то, что тебе вещала, молчи.
Когда Ксения вышла во двор, малое серебристое облачко заслонило месяц, и все померкло на мгновенье, став черным и потаенным.
*
Михаилу Туреневу не спалось последние ночи. С того дня, когда Иоганн неожиданно согласился на предложение московского государя, мысленно он был уже дома. Дома... Но что такое дом для Михаила Туренева? Он волновался. Пять лет прошло, как он покинул Россию, над воспоминаниями детства высилось огромное здание новых впечатлений, но до сих пор ему чудился неповторимый запах курной избы, все шумы и краски мокрого лета, когда глоток воздуха сравним с глотком травяного настоя. Перед глазами стояли черные избы, крытые белесой соломой, кисельная грязь дорог и скорбные глаза женщин из-под низко повязанных платков. И эти яркие девичьи сарафаны, эта таинственная ночь на Ивана Купалу с мерцанием свечек в плывущих венках, с криками и беготней по просторному лугу, разделенному петлистой, сверкающей под луною рекой.
Жатва в поле, хмельные пляски под трескотню ложек и писк сулеек, речи мужиков с битием себя в грудь и проклинанием погоды, плохого сбора, злого помещика.
Он хотел построить для них огромный прозрачный город. Весь из стекла и высоких арок, с вечнозелеными растениями по улицам, с мостовыми из каменных плиток. Он сделал сотни набросков. Его идеальный город не походил на города Скамоцци и Амманатти. Для города он мыслил неровную поверхность, разновысокие холмы вроде тех, на которых стояла Москва. Эта вольность природы должна была лишить город скучной правильности, которой страдали идеальные города. Он составлял свой город из нескольких разноликих частей, разделенных небольшими рощами и садами, но соединенных каналами и дорогами. В нем царил порядок, благополучие и жили счастливые, свободные люди.