Иоганн рассматривал наброски и оживленно обсуждал их с Михаилом. Беседы сводились к тому, что город надо непременно поставить. На одном из холмов Михаил предложил возвести огромный «окуляр» для наблюдения за звездами. Иоганн увлекся фантазией Михаила, но не это решило его поездку в Россию.
Однажды он пришел печальный и, завернувшись в черный плащ, долго молчал в комнате Михаила. Туренев строил очередной «окуляр», но на этот раз Иоганн не принимал участия в работе.
— Брат настаивает на женитьбе,— сказал он мрачно.— Он хочет, чтоб я пропал в России.
— Ты нехорошо говоришь,— возразил Михаил.— Ты слишком подвластен настроенью. Вчера соглашался, что жизнь в новой стране сулит много возможностей.
— Сегодня я все вижу в черном свете,— сказал Иоганн.— Признаться тебе, хоть мы и вели беседы, я никогда не смотрел серьезно на эту затею. Но если ты помнишь, я предлагал тебе уехать на дальние острова.
— Я помню,— сказал Михаил.
— К тому были причины. Давно я задумал бежать. Но не только чтобы отдаться наукам и чтению. Скорее, предаться забвению.
Он помолчал, Михаил терпеливо ожидал.
— Я два года безутешно люблю одну деву. Она старше меня и менее знатна, но я не могу добиться ее взаимности. Я не слишком хороший воин, но пошел воевать, чтобы найти смерть в бою. Но смерть меня обошла. Я засыпал ее посланиями и подарками, но все напрасно. Она не желает быть со мной, потому что любит другого, а тот, в свою очередь, страдает по кому-то еще. Ты говоришь о всемирной гармонии, но где же она? Мы любим тех, кто не любит нас, а те любят других и тоже безответно. Все перемешалось, перепуталось. Где времена Тристана и Изольды, Дафниса и Хлои? Вокруг только пошлые амурные истории, серенады под окном, дуэли, лазанье по веревочным лестницам, блуд и измены. Все обманывают, оскорбляют и унижают друг друга. В парижских салонах заведены «голубые книжечки». Уважающий себя дворянин должен иметь такую книжечку, а там помечено, где и когда он встречается с той или этой дамой. Они разгуливают на приемах, листая книжечки, а некоторые меняются свиданиями или уступают их за ту или иную услугу. Я знал одного гвардейца, у которого в книжечке были записаны сто четыре дамы, и он обходил по тринадцать домов в день. Так где же гармония мира, когда ее нет в самом главном, в любви?
Михаил понимал, что в такие минуты нельзя возражать, он молча занимался «окуляром».
— Я боготворю ее, но все безнадежно. Я измучен. Надо бежать, бежать. Сегодня я сделаю последнюю попытку, хотя наперед уверен, что опять получу отказ.
— Поехать ли с тобой? — спросил Михаил.
— Нет, я один. Туда всего восемь миль. Жди меня вечером, вечером ты получишь ответ.
Но вечером Иоганн не вернулся. Его не было три дня. Дворяне из свиты только пожимали плечами и глубокомысленно закатывали глаза. На четвертый день Михаил обнаружил Иоганна в одной из комнат. Он лежал в том же черном плаще, сплошь покрытом грязью, и глаза его были наполнены слезами.
— Друг мой,— пробормотал он прерывающимся голосом.— Друг мой...— Не удержался и заплакал.
Михаил обнял его и сжал молча.
— Уедем,— сказал тот сквозь слезы,— Я согласен... Бог простит меня, я согласен жениться...
Плечи его тряслись, он то отстранял Михаила, то приникал к нему и бормотал глухим голосом:
— Все кончено... кончено все... Я молю об одном, чтоб господь ниспослал мне смерть.
*
На именины утро сияло солнечным светом. Белый иней облек деревья в слепительный наряд. И, чудо из чудес, на соловьином дереве, молчавшем все лето, вдруг нежно защебетал соловьиный царь в серебряном плащике. Она обомлела, подскочила к окну, распахнула створки, глотнув свежего морозного духа. С нею Оленка и другие боярышни высунулись из окон.
Оказалось, то был подарок отца. Вымышленник немецкий изготовил музыкальную птицу и посадил ее на белую ветку у самого окна. Братец совсем уж заважничал с ученьем своим, поднес книгу стихов Марциала с названием «Ксении», что по-латински означает «подарки для гостей». Матушка послала золотой крест с каменьями, новый золотой же ароматник, коробку для благовоний и темно-вишневую шубку с накладным ожерельем из соболя. Батюшка вручил еще сто золотых московских рублей на милостыни и конфекты.
От остальных именинные калачи. Набралось немало, трех мешков еле хватило. Но самым неожиданным даром оказалась вовремя поспевшая парсуна жениха датского Иоганна. То было в золотой раме на дощечке писанное изображенье, где, чуть откинув голову в шляпе с пером, положив руку на эфес шпаги, смотрел на нее гордый кареглазый юноша.