Сбежались все боярышни, охали, шептались.
— Красив-то! Ой, как красив! Повезло тебе, государушка.
Ксения напряженно всматривалась в лицо Иоганна. Он или не он? Понять невозможно. Иоанн-Предтеча был вышит, и больше всего она боялась, что присланная парсуна окажется так схожей, что все заметят и призадумаются. Пересуды пойдут. Теперь облегченно вздохнула. Ее Иоанн и Иоганн датский не были близнецами. А ведь после ездки к Феклице вспомнила она тот приснившийся лик, и рука с иголкой сама собой вела так, что словно за сном тянулась.
Невольно сделалось страшно. Значит, замуж? Вот он, суженый, в черном бархатном камзоле, с кружевным отложным воротником, чистым безбородым лицом и гордым своим взглядом.
Боярышням страху не показала, ходила одаривать заморскими конфектами, лентами, перстеньками да сережками. Рука в два дня зажила. Неведома сила чарства! Уж как взвилась тогда от боли, а сразу прошло, как забормотала Феклица, только пятнышко небольшое осталось посреди ладони. Пятнышко осталось и в душе, смутная тревога после слов ворожеи. Хотя и так сказать, набормочут, бывало, несуразного, не все в жизни сбывается. Но Феклица смутила ее, ведь не страданья, а счастья ждала она в своей жизни.
Оленка в два дня просветлилась. Не то чтоб сразу оздоровела, а по-иному стала глядеть и про Нечая думала иначе. Не сгинул и не пропал, а помнит ее да любит.
После обеда в Потешной палате большое ждали увеселение, но до того предстояло праздничное пение в соборе Рождества Богородицы.
Впереди шли верховые боярыни, крайчая да казначея, за ними постельницы, а там парами сенные боярышни, все в лазоревом, рудо-желтом, маковом и брусничном, в вишневом и лиловом, шафранном да ярко-алом. Сияли золотые коруны, подвески, браслеты. В голубом, серебром шитом шли мальчики с балдахином, а уж под ним Ксения в белоснежной шубке, белых сапожках и белом парчовом накоснике, а по белизне одежд ее струились черные, до пояса волосы со вплетенными жемчугами и серебряными нитями.
Она сияла румянцем и улыбалась. В мыслях уже слышала торжественный праздничный хор. Петь любила, письмо музицийное понимала, все эти знаки, громогласные да громосветлые, златокрылые да душеполезные, смирные да степенные, скорбные да тихие, страшливые да мрачительные. Владела всякими премудростями, перескоками да нереступами, перевертками, перехватами, голуб-чиками-перелетками, да соколами-перевязками.
В церкви готов был полупрозрачный камчатый запан, ибо даже поющие не могли лицезреть царевну, хотя то раздражало ее, и она хотела видеть их лица, внимать выраженью, радоваться блестящим глазам и подпевать про себя или в голос.
Боярышни выстроились вокруг Ксении согласно чину, в гулкой пустоте собора вершилась служба, и вот хор грянул:
За ирмосом пели другие части, и наконец она услышала главное:
Боярышни переглядывались. Они не могли вторить. Хор вел демественный искусный распев, торжественный, величавый. Неведомый до того канон опять возродил в ней унявшуюся было с утра тревогу. Сердце взволнованно застучало, тело сделалось легким, и она совершила непринятое. Подошла к запану и отвела его рукой. Никто не осмелился ей перечить.
Увидев белую, ослепительную, с черным горящим взором царевну, хор с новой силой грянул:
Она поклонилась поющим и жаловала каждому по рублю да по блюду с именинного пира. И, уходя, сказала боярышням:
— Того человека, который составил канон, хотела б я знать да спросить о многом.
*
Он слышал ее слова. Он видел ее, он видел! Когда отлетел в сторону легкий занавес и она внезапно предстала передо всеми, в сердце его ударил ток, вмиг пересохло в горле и задрожали колени.
Она стояла всего в нескольких саженях, ближе, чем в тот колокольный сентябрьский день. И в свечном сиянье собора она казалась в сто крат прекрасней. Он сжал кулаки, впившись ногтями в ладонь, в его душе бушевало пламя. Казалось, он тотчас вырос на много голов и смотрел на всех сверху. Он доставал головой до купола, монашеская одежда его вспыхнула драгоценным шитьем, и судьба в виде лика богородицы склонила перед ним голову.