— О чем речешь, черноризец?
— Наказан одним уж тем, что в черный свой день увидел тебя. То был день твой светлый, когда стала царевной. С той поры не знаю покоя и думаю лишь о тебе.
— Ты не безумен? — спросила она сурово.
— Безумен! И сделалось то безумство от одного твоего взгляда. Дни и ночи, ночи и дни молюсь о тебе.
— Чего же ты хочешь, монах?
— Всегда тебя видеть!
— Думаешь ли, что говоришь?
— Я верю, и вера моя сбывается. Я видел тебя в соборе, я вижу сейчас. Я избран, чтоб видеть тебя. И я вознесу эту чашу избранья до самых небес!
— Мне жаль тебя,— сказала она.— Ты погибнешь. Одумайся. Что замышляешь? Неужто не знаешь, какая меж нами преграда?
— Но я уже рушу ее. Я был ничто, а теперь стою пред тобой на коленях, завтра же буду стоять на ногах. Твой взор наполнил меня божеской силой, я могу подняться до солнца, взять его рукой и кинуть к твоим ногам.
— Не нам, по земле ходящим, топтать солнце,— сказала она.— Твой ум помутился. Кто ты и кто я? Тебе не до солнца, тебе до меня не достать.
— Кто ты и кто я? — сказал он.— Смотри же.
Он медленно встал, отряхнул колени, скрестил на груди руки.
— Не завтра, а нынче стою не склоняясь. Кто я? То в скором тебе откроется, и ты поймешь, что не с простым говорила смертным. Смертный на тебя покуситься не в силах. Я же ту силу взял, и сила свершит мое дело.
— Безумец,— сказала она.— Я не хочу твоей смерти. А потому приказываю, поди вон из Москвы. Я смолчу о твоих греховных речах, но, если узнаю, что ты еще подле меня, не жди пощады.
Он усмехнулся:
— Пощада мне не нужна. Щадят лишь повинных. Вся же вина моя в том, что я полюбил тебя смертной любовью, царевна.
Она вздрогнула.
— Но я не осмелюсь коснуться тебя, покуда не стану с тобою вровень. Когда же достигну, тогда прикоснусь.
Она опустила руку в карман летника и кинула на пол золотой.
— За песнопенье. Славный сложил ты канон. Прощай, черноризец Григорий Отрепьев. Молись, чтоб господь просветлил твой ум.
Задумчивая и взволнованная, поднялась в горницу и там приказала:
— Послать на двор к Миките Шайкину да узнать про ворожею Феклицу.
Скоро ей передали, что ворожея Козлиха Феклица, что келейницей жила в подклете у Шайкина, преставилась нынешним днем, как стемнело. Она велела похоронить Феклицу за свой счет на кладбище при Новодевичьем и, как совершено будет, до нее довести.
*
В начале августа датские корабли достигли Ивангорода. Вместе с Иоганном в Московию ехали большие послы и триста с лишним дворян, слуги, лекаря, советники, пасторы. Встреча была пышной и громкой. Пятьдесят пушек выпалили в воздух, но несколько ядер упали совсем близко от свиты. Одно, волчком крутясь по земле, подкатилось к повозке герцога, и, глядя на него, Иоганн задумчиво сказал Михаилу:
— Было бы лучше, если б ядра обрушились на мою голову. Тогда бы разом решились все недоразумения.
Михаил был раздосадован небрежностью пушкарей, но потом ему объяснили, что не к месту пробовали новый сильный порох.
Растянувшись и застревая в грязи, свита датского герцога медленно направилась в глубь московской земли. Перед тем потрачены были немалые силы, чтоб привести в порядок дорогу. Чинили мосты, щебнем забрасывали топкие места, подновляли кой-где деревеньки. Но голодное ненастное лето сводило на нет все старанья. Работники, едва успев что-то подправить, разбегались, потому что не привозили еду. Неведомые люди растаскали по бревнышку несколько мостов, а непрерывные дожди превратили пути в непролазную кашу.
Михаил с болью смотрел на оставленную когда-то землю. И не узнавал. Все казалось ему запущенным и сиротским. Второе лето подряд не было урожая. Целые деревни пустовали. В отдаленье, боясь приближаться к длинному обозу, бродили какие-то люди. Они появлялись из мокрого леса, скорчившись, оборванные, и, пятясь, уползали назад. Однажды к дороге вышел голый почти ребенок, чумазый, костлявый, и пропел тоненьким голосом:
— Дяденьки, дайте хлебца христа ради!
Ему дали хлеба, но он хлеб не взял, а снова выкрикнул:
— Дяденьки, дайте хлебца Христа ради.
Потом еще долго бежал за лошадьми и кричал тоненько, не обращая внимания на брошенный хлеб. Ребенок был безумен.
Питье и еду поставляли датчанам обильно. Одних медов слали десятки. И простой, и сыченый, и пресный, и красный. Ягодный, смородинный, можжевеловый, вишневый, малиновый, черемховый. Вино в бочках. Романею, аликант, мальвазию, испанское, угорское. Доброе двойное вино. Рыбу возами. Лещей, стерлядей, судаков, карасей, белуг, лососей и семгу. К ним икру черную, армянскую и лососевую красную. Мясо баранье, говяжье, жареных молодых поросят. Также зайчатину, рябчиков набивных со сливами и огурцами, уток, гусей, кур, куропаточек, перепелов, жаворонков. Пироги всякие, сырные, яичные, медовые. Блины да пряники, разные коврижки и калачи. Овощи, ягоды, яблоки.