— Ты забыл о наших мечтах и надеждах,— сказал Михаил.— О городе, который мы можем построить общими усилиями.
— Сердце горит,— пробормотал Иоганн.— Я было стал забывать, теперь все вернулось обратно. Она вонзила кинжал в мою душу. Подлое бесовское созданье! Она смеет называть меня нежными именами! Смеет манить обратно после того, после того...— Он тяжело дышал.— Боже правый, да за что? — Он ударил кулаком по столу.— За что эти муки?
*
Месяц октябрь стоял на дворе. Октябрь-грязник да мокрень. Лист потек с дерева, на ветру покатался да лег под ноги. Топчи его с клена багряного да с осины, худородный бледный. В октябре семь погод на дворе. Сеет, веет, крутит, мутит, ревет, сверху льет, а снизу метет. Нет в октябре пристанища сирым да голодным. На покрова, бывало, крестьянин дом утеплял, соломку снизу подваливал, конопатил щели. Теперь в иных деревнях ни одного жильца не осталось, только ветер в пустых избах гулял, сапожком поскрипывал. Собак да кошек поели, траву, солому погрызли, кажется, и птиц поглотали. Только вороны остались, этих не заглотнешь. В черном кафтанчике ходит кругом вперевалку, нынче ворона хозяин.
Вырыли за Москвой три ямы огромных, что скудельницами зовут, каждая на полета тысяч мертвенников, днем и ночью хромают туда телеги, хладными телами стучат. У ям дюжие молодцы поджидают, кто вверху, а кто внизу. Верхние разгружают телеги, мертвенников подают, нижние укладывают поплотнее, чтоб больше вошло. Как доверху дойдет, закатают яму землей, церковку рядом поставят, скопом же отпоют. Что еще надо бедному человеку?
А листопад-то красив нынешним был октябрем. Царский был листопад, и лист огненно-золотой, хоть в кафтаны вшивай. Тем листом золотым и покрылась одна уж скудельница, сомкнулась земля, обняла усопших и сама приготовилась спать до новой весны, до какой, может, перемены.
*
— А знаешь, Акся, какой человек к нам явился? — рассказывал Федор.— Ученый да соразмерный такой. Не надивуюсь. Все-то умеет, все у него выходит. И говорит так хорошо, ласково, и смотрит по-доброму. А рука железная, и на коне ездит лихо! Из пистоля снимает яблоко с десяти шагов. Он мне музикион починил, клавикорд называется.
— Да кто ж такой? — тускло спросила Ксения.
— Толмач Михаил Туренев. Он с Иоганном приехал из датскртх земель. Иоганн его тож полюбил, ближним сделал при себе человеком.
— Толмач? — Она замерла.
— По всем языкам говорит бойко. И по-фряжски, и по-франзейски, и по-самобритански!
— Не с ним ли ты толковал на пиру? — спросила, отвернувшись в сторону.
— С ним, с ним! Иоганн его похвалял. Да я сразу признал. Коня-то, градодельца, помнишь?
— Помню, он в дом к нам ходил.
— Я еще малолеток был, а тоже помню. Конь говорил, далеко пойдет тот Туренев. И батюшку за него просил, ну и послали в учение за межу. Теперь видишь как выучился! Ох, Акся, он все на свете знает! Я ему сказываю про чертеж, говорит: «Давай сделаю». Я про музикион, тут же и починил да стал музикийствовать. До чего умильно! Хочешь послушать?
— Как же? — спросила она.— Батюшка не велит.
— Я выпрошу клавикорд на свою половину, а ты придешь да из-за камки послушаешь. Право, прехитрая музыка!
— Ну уж не знаю...— Она сделала равнодушный вид.
— Не сомневайся, Акся,— с жаром упрашивал царевич,— уж так будешь довольна!
*
Федор поведал Михаилу про затею с музикионом, даже про то, что звал сестру Ксению.
— Акся-то, Акся! — Федор давился смехом, хватал Михаила за руку. — За камкой будет сидеть, как кукушка. Невеста!
Михаилу затея не нравилась.
— Неловкое дело. По головке не погладят, коли узнают.
— Да что ты? Акся давно ко мне тайно бегает. Мы с ней сговорники. Небось и Оленку с собой возьмет.
Михаил призадумался.
— Хотел просить тебя об одном деле.
— Проси что хочешь!
— Да ты ведь царевич, а я твой холоп.
— Не говори так, Туренев! Ты не холоп, ты правой рукой моей будешь!
— Верю в твою справедливость, царевич, а потому слушай историю.
И Михаил рассказал Федору про Оленку с Нечаем, умолчал, правда, об Нечаевом атаманстве, придумал, что встретил его на дороге.
— Как думаешь, то справедливо?
Федор сделался важный, призадумался.
— Слыхал я про это дело. Акся Оленку отбила, а Нечай, говорили, сгинул, землей завалило. Стало быть, уцелел? Буду царем, прощу его, в Кремль верну.
— Оленку за него отдашь?