— Ежели люб мне станет, отдам и воеводой сделаю.
— Ты бы пока дал весть через царевну Ксению,— попросил Михаил.— Может, она томится по своему Нечаю.
— Ладно,— согласился царевич,— шепну на ушко.
*
Не вышла затея с музикионом. Октября месяца на шестнадцатый день герцог Иоганн занемог, да так опасно, что все кругом всполошились. Полагали, что это горячка, но болезнь была странной, помимо жара по телу герцога разлилась желтизна, он страдал животом. Доктора, приехавшие с Иоганном, оказались бессильны. Царь послал к нему своих лекарей, ливонских, угорских, немецких, но и те не смогли сделать лучше.
Каждый час с датского подворья скакали гонцы к Борису с известием о здоровье жениха. Царская семья молилась. У Фроловских ворот собраны были толпы нищих для раздачи милостыни. Прослышав о том, со всего города кинулся голодный люд. Великий шум и крик произошли на Пожаре, к воротам сумели пробиться немногие, а как разбежались, там и сям остались лежать затоптанные насмерть.
В недобром молчании расхаживал царь в Престольной палате, подходил то и дело к окну, выискивал птиц глазами. Но птицы не пролетали, только клочьями обрывалось серое небо и, обернувшись водой, сеялось перед глазами. Великое ли дело болезнь? Многие болеют, и не по разу. Сам он который год борется с недугом. Иной раз не в силах достичь думы, приходится звать носильщиков. Но тут все явилось словно по росписи. Всякий день ожидал нехорошего. Три ночи назад снился юноша в черном, дерзко грозивший пальцем. Что за юнец? Уж не посланец ли смерти? Предчувствия терзали недобрые.
Совершил непотребное, поехал сам к Иоганну. Известный запрет был в Кремле. Всякий, побывавший у больного, три дня не смел являться перед царевы очи, так боялись заразы. А тут сам поехал, увидел, что герцог плох, и ушел в великой печали.
С того дня растеклось по Москве недовольство. Где ж это видано, чтоб самодержец святой земли в гости наведывался к латину? Не на колени ли стать перед римским папой? Ворчал даже близкий человек, дядя родной Семен Годунов. Этот-то втайне был рад напасти. Говорил же, что нельзя отдавать за латина! Бог, он все видит.
И на другой день поехал Годунов к Иоганну, Думал, что моленьем да царским своим величием напугает болезнь. А как увидел Иоганна в беспамятстве, как представил несчастье дочери, слезы покатились из глаз. Узрев светлые царские слезы, в голос завыли, запричитали бояре, волосы принялись на себе рвать, бухаться на колени. Растерялись толмачи, доктора, даже беспамятный Иоганн приподнялся и обвел палату невидящим взглядом. Стукнул царь посохом, прекратил вытье и, поклонившись низко, уехал восвояси.
*
Все эти дни Михаил проводил подле больного Иоганна. Ему было то лучше, то хуже, но с каждым днем он слабел. Однажды, когда сознание прояснилось, он протянул Михаилу руку и пробормотал:
— Друг мой...
— Я с тобой,— сказал Михаил и сжал его руку.
— Как видишь, все к лучшему.— Иоганн улыбнулся слабо.
— Ты скоро поправишься,— сказал Михаил.
Его терзали подозрения, что в отчаянии от безнадежной любви герцог принял отраву, но он не решался спросить об этом прямо. Иоганн почувствовал сомнения Михаила.
— Ты думаешь...— сказал он.— Нет, я не травился, но я доволен.
— Ты скоро будешь здоров,— повторил Михаил.
— Выполнишь ли мою просьбу?
Михаил наклонился ближе. Иоганн снял с руки перстень и протянул Михаилу.
— Передай ей. Внутри под камнем посмертная моя записка, давно приготовил. Как разыскать ее, знаешь.
— Да будет ли в том нужда? Ведь ты встанешь.
— А встану, так перстень назад возьму. Из наших людей никому не доверяйся, проделай сам и молчи.
— А коль не попаду обратно в твои земли?
— Даст бог, попадешь. Кого туда посылать, как не тебя. Из моих я просить никого не буду, все неверны.
— Сейчас тебе лучше...— начал было Михаил.
— В карман не клади,— прервал его герцог,— на палец надень.— Он откинулся на подушки. — Скоро я буду в идеальном городе. Там все хрустальное, высокое, чистое. Я там ее буду ждать. Она все равно придет, но очищенная, безгрешная, и тогда мы соединимся... Легко, думаешь, умирать на чужбине?
«Ему еще нет двадцати»,— подумал Михаил.
Иоганн пошарил по подушкой и протянул Михаилу черный кожаный кошель.
— Возьми, тут тысяча талеров. И не вздумай отвергнуть, это тебе на поездку... Признаться, я всегда думал о смерти, хотел умереть героем. А теперь все равно...
Тихо вошли доктора и знаками показали Михаилу, что говорить больше нельзя.
— Крепись,— сказал Михаил, пожимая герцогу руку.
Тот лежал бледный, со слипшимися от пота волосами.