Улыбнулся слабо, пробормотал:
— Мне и вправду сегодня лучше...
*
Последние ночи не спали. Тревожное томление царило во дворце. Боярышни забросили всякое занятие, ходили без дела. А раньше была радость Оленке, известие про Нечая. Царевич все уши пробурчал сестре про Туренева, по его, не было лучше на свете человека. Полюбил толмача, как красная девица, и не знал того, что всякий раз при его словах сжимается у Ксении сердце. С той минуты, как увидала его в палате, неотвязно думала, себя кляла и судьбу, молилась, чтоб ушло наваждение, а оно не уходило. Больше всего поражало, что сошлись сон и явь. Хоть и рисовалось это раньше в мечтаньях, на деле никак не ждала, мало ли что девице привидится.
Расхаживала по палатам, тискала руки, молчала. Первый раз не могла открыться подругам. Такая явилась тайна, которой и стыдно было и страшно. И совсем удивительная возникала мысль: «Как замуж теперь пойду, как жить буду?»
В этом угаре вовсе не колоколом прозвучало известие про хворь жениха. Все одно к одному, все кувырком, все неладно. Ах, Феклица, Феклица, да что ж ты жизнь царевнину помутила? Вон и круги обозначились под глазами, стала бледна не в меру. А уж молчит-то, молчит! Как камень. И ни слезинки в глазах.
*
В ту ночь не разделась даже. Села на перину, подогнула колени, поникла. Вошли и шепотом, с глазами, опущенными долу, позвали ее к батюшке...
Он стоял у темного незавешенного окна, глядя на всполохи расставленных по Кремлю светилен. Когда подошла неслышно, он обернулся, лицо его было в слезах. Приникла к нему безмолвно.
— Дочушка,— выговорил прерывистым голосом,— счастье твое да мое утешенье улетело. Помер наш Еган, милый твой жених...
*
Накрапывало с хмурого неба. Черная колесница, влекомая конями в траурных черных попонах, медленно ехала по Москве. Впереди еще восемь коней в черном бархате и дворяне с черными восковыми свечами. За колесницей остальные придворные, московские иноземцы.
В черном, серебром обитом гробу лежал герцог датский, брат короля Иоганн. Пришел сюда под колокола, а уходил в молчанье. Бледное, осунувшееся его лицо сделалось маленьким, и весь он опустился в черноту гроба, в белые неживые цветы. Хоронили его в кирхе, что возвели на Кукуе. Тут, в склепе под алтарем, он закончил свой путь. И немало прошло еще лет, прежде чем прах его вернулся на родину, где правил его старший брат, где жила еще женщина, к которой он так стремился.
Шел дождь, и один из дворян, приехавших с Иоганном, написал потом, что и дождь был черный...
*
В эти дни в далеком от Москвы Брачине, в имении князя Адама Вишневецкого, умирал еще один человек, но умирал ложно, как ложной сделалась и вся его остальная жизнь.
То был черноризец Григорий Отрепьев, дерзкую возлелеявший мечту стать вровень с той, которая гнала его из Москвы. Он бежал, утащив за собой Мисаила, в келье которого начинал малый пир со Ступятой. Да еще одного старца по имени Варлаам и чернеца Леонида, утерявшегося вскоре. Уже на этой поре он чувствовал нужду в свите, люди для него были как одежка, в которой намеревался пробиться сквозь голодную зиму.
Мисаилу наговорил, что архимандрит недоволен его раденьем и хочет погнать из Чудова. Варлааму намекнул на грядущую сытую жизнь, а Леонида всего поманил пальцем и в уме приказал, чтобы шел тот рядом.
Где только не побывали! Службу служили, собирали подаяние на возведение монастыря, прикрадывали. Отрепьев держал путь на Литву. В Печерском монастыре обретались, в Остроге у князя Константина, и в Гоще у пана Хойского.
Все эти месяцы обдумывал умысел свой, набирался сил, смотрел, где сподручней начать. Носил в своем сердце жар, смешанный из страсти, обиды, веры в грядущее возвышенье. Как понял, что срок пришел, покинул ненужных спутников и кинулся в Запорожскую Сечь. Там среди буйных и недовольных царем казаков испробовал то, что замыслил. И вышло. Вернулся тогда на Литву и в имении Вишневецкого приготовился вслух сказать, что давно уже реяло над российским простором птицей-молвой, птицей-обманкой.
*
Пришел священник, сел у постели.
— Помираю,— прохрипел Отрепьев,— исповедай, отец.
Священник осенил его крестным знамением.
— Не хочешь перед смертью постричься, сын мой?
— Грешник я,— произнес Отрепьев слабеющим голосом,— Был уж пострижен, а теперь в бегах, расстригою стал.
— Всякий грех простит нам господь,— сказал священник,— аще покаемся.
— Каюсь. Но перед смертью открыться хочу. Великую тайну уношу с собою. Храню ее много лет, но перед вратами небесными чист быть хочу и легок, дабы войти в них по воздуху, не по земле.