— Говори, сын мой.
— Десять лет кроюсь я от людского глаза. В иночестве имя мое Григорий, а в миру было другое. Жил я богато, великого ждал удела, но не стерпели завистники, умыслили на меня. Но то узнал мой наставник и в злую ночь положил в постель другого мальца, похожего, его и зарезали. Меня же отдал в верные руки на воспитание. Как взрос я, постригся в монастыре, дабы жизнь вести смирную, незаметную. По и то прознали. Тогда бежал я и долго скитался. Теперь же скитаниям моим пришел конец, небесные трубы зовут расстаться с земным уделом. И, покидая сей бренный мир, открываю подлинное свое имя.
— Кто же ты истинно?
— Дмитрий-царевич, наследник престола российского, сын Иоанна Васильевича,— сказал Отрепьев торжественно.
Священник приподнялся от неожиданности.
— Помираю.— Отрепьев сжал до боли в руке золотую монету, которую с тех самых пор носил неизменно с собою.
Но он не умер и умирать не собирался. С той ночи переменилась вся его жизнь, и много страданий принесла русской земле та перемена.
*
Михаил был зван в палату к царю Борису. Борис, державший еще траур, одет был неброско: в темное, но блескавшее золотом и каменьями. Говорил с Михаилом строго, без обычной ласки и благоволения.
— Слыхал о твоем раденье. Как учился во фряжских землях, как верой и правдой служил усопшему королевичу. Судьба не потрафила нам, да мы не хотим склоняться, ибо божеский промысел с нами. Потому изъявляем тебе свою волю, чтоб ехал немедля в дацкие земли да искал нам нового жениха из семьи королевской. На что будет дана тебе грамота к королю Крестьянусу. А как найдешь, при женихе останешься до больших послов, русскому слову его поучая, чтоб говорить с ним было привольно.
Михаил поклонился.
— Государь, то великая честь для меня. Однако так ли тебе про меня говорили? Я учен градодельству и разным наукам, но в сватовстве понимаю мало, и непривычно вести мне с королем беседы.
— Я знал, что ты станешь противиться,— сказал Годунов.— И то принимаю. Ты честен и хочешь заняться своим делом. Но зря говоришь на себя неправду. Ты с Еганом вместе ходил, царевич Федор к тебе прилип, стало быть, можешь ладить с государями. Самое нужное нынче для нас найти достойного жениха.
— Я мог бы построить город,— сказал Михаил.
— Будет тебе и город. Время, которое в дацкой земле проведешь, на новое употреби ученье. Вернешься, дам тебе стройку.
— Но я не кончил с царевичем чертеж нашей земли! — воскликнул Михаил.
— Дело это неспешное,— сказал Годунов.— Поезжай.
— Позволь хоть доделать московский чертеж,— попросил Михаил.
— Сколько тебе на то надо?
— Две седмицы.
— Так я и мыслил. Грамоты еще не готовы, да с Ржевским и Посником все обсуди, они у Крестьянуса были, все знают.
— Их бы и послал, государь.
— В думе тебя я не видел, чтоб мне советы давать,— сурово сказал Годунов.
— А коль не хочешь моего совета, зачем шлешь искать жениха? — дерзко спросил Михаил.
— Перечить! — воскликнул Борис.— Твое дело не спорить, а повиноваться!
— Что ж, я повинуюсь,— сказал Михаил.
— То-то.
Царь помолчал.
— Коль угодное сделаешь дело, жди великой награды. Ступай. В Посольской избе все нужное скажут тебе.
Михаил поклонился и вышел.
*
Леденелым ущербным кругом висела на небе луна. Подрагивали мелкие звезды. Михаил поднял голову, долго смотрел. Огромная ночь обнимала заснувший измученный город. Собаки не перекликались, помалкивали сторожа. Воздух последних дней осени был хрупок, прозрачен. От Иоганна Михаилу остались перстень, кошель с талерами и карта звездного неба, недовершенная, как и вся жизнь молодого принца. Была там одна звезда, к которой Иоганн сделал стрелку, а по стрелке провел надпись «моя». Что за звезда и где она притаилась? Судя по месту, в созвездии Девы, но Девы сейчас не разглядеть. Не разглядеть и улетевшую в небеса душу Иоганна, тут никакой «окуляр» не поможет.
Под бескрайним и черным небом Михаил ощущал себя одиноким и сирым. Неужто Джордано прав и Вселенная бесконечна? В ней много похожих миров, одинаковых судеб. Что же тогда человечья жизнь? Всего лишь тщета, пустая трата усилий.
Он ехал на родину, полный надежд и желанья работы, но пробыл четыре месяца и не свершил ничего. Брался за то и за это, но все ускользало, разваливалось, не давалось. Теперь его отсылали обратно и наказали устраивать то, чего он не желал и не умел.
На чужбине он томился по родине, здесь не нашел себе места. Картина смерти и черного голода в соединении с великолепием золотых куполов, блистанием богатых одежд и торжеством колокольного звона поразила его. Было в этом соединении непостижимое, что хотелось понять и подчинить силе разума. Такое же непостижимое он чувствовал в звездном небе, но тут уж не оставалось сомнений, что оно неподвластно человеку.