Писано в Самборе, месяца мая на 25 день лета 1604.
Царевич Дмитрий».
*
Три листика трепетало на этой ветке, один почему-то багровый, хотя ольха не дает сильного цвета, только желтеет. Лес поздней осени светился насквозь, под ногами бурел листопадный наст.
В этом лесу, составленном из черных древесных стволов, особенно хорошо слышен крик. Цветистой стайкой шмыгали меж деревьев боярышни, взвизгивали, перекликались.
Она же стояла молча. Упросила матушку, чтоб пустила на казанскую в лес. Соскучилась по вольным запахам, простору, по одиночеству.
Юля, примчалась Оленка:
— Акся, бежим, там ежик!
— Я же тебе сказала,— возразила она.
— Ладнушки, ладно! — умчалась, прыгая, как коза.
Два года прошло. Сегодня почти два года. За это время она изменилась. Молчалива стала, ушла в себя. Новая крайчая княгиня из семьи Пожарских сокрушалась:
— Что же ты, цвет лазоревый Ксенюшка, не поешь?
— Не хочется.
— А смотри, Митька, сын мой, серебряного коняшку тебе прислал.
— Спасибо.
— Да что ты за думу таишь про себя? Бледна и худа стала не в меру.
Оленка с Марфинькой тоже подступались:
— Акся, ты все по нем горюешь? Когда приехал, нос воротила, а как помер, загорюнилась. Другого жениха, краше тебе отыщут.
Искали. В английской земле, и в Вене, а пуще всего в том же Шлезвиге. У помершего Иоганна осталось трое двоюродных братьев, Филипп, Фридрих и Адольф. Филипп, кажется, соглашался. Летом привезли его парсуну, а в Копенгаген отправили изображение царевны. Пока ювелир Якоб Хаан работал оклад к парсуне, Ксения наведалась к батюшке.
— Батюшка, а кто жениха-то мне подбирает?
Годунов ответил:
— Все тебе надобно знать. Смышленый человек подбирает.
— А мне говорили, будто совсем простой, толмач какой-то. Мне, батюшка, то и обидно. Что ж может толмач для меня выбрать?
Отец погладил ее по голове.
— Иной толмач боярского чина стоит. Ты б на него посмотрела. Он в землях тамошних обучался, знает, что к чему, да и сейчас продолжает ученье. Письма толковые пишет, много из тех писем узнал я полезного.
— Дал бы и мне почитать. Я тоже хочу знать о разных странах.
— Не девичье это дело. Мне уж и так на тебя говорят.
Над книжками много корпеешь, на музикионе учишься брякать.
— Что ж в том плохого, батюшка? Отдашь меня замуж за принца, а я ему музыку стану играть, то-то он подивится.
Годунов кашлянул в кулак.
— Какая еще музыка? И так счастлив быть должен, что паву-царевну дают.
— Батюшка, а толмач тот плутовать не станет? Хорошо ль ты его содержишь? Может, послать ему золотых, чтоб лучше смотрел, а? Батюшка, право, пошли от меня золотых, пусть расстарается.
— Пошлю, пошлю. Все бы тебе золотыми сорить, али не видишь, как трудно сейчас? Разруха на нашей земле.
— Так то ж на большое дело.
— Сказал я тебе, пошлю. А на музикионе перестань брякать.
Но она не перестала. Только приказала перетащить клавикорды в каменный подклет и там тихонько поигрывала. Выучила ее тому иноземная мастерица с Кукуйской слободы, дочка купца из Брабанта. Она и знаки музикийные принесла иноземные, немецкие, италийские. Братец Федор, как послушал, в восторг пришел:
— Да ты не хуже его играешь!
— Кого?
— Туренева! Толмача того помнишь? Он вчера пергамент прислал, длинный, забавный. Пишет, что скоро приедет.
— Когда же? — Сердце ее замерло.
— Да, может, к зиме. То-то я по нему скучаю. Чертеж российский доделывать будем.
— Уж будто и без него не можешь,— сказала она с деланным безразличием.
— Не могу, ей-богу! Два года прошло, а я его не забыл...
Два года... Много воды утекло. Много жизней голод унес, а теперь надвигалась смута. Как в страшном сне, вспоминала она разговор в келейке Ступяты. Не шутка то оказалось. Дьявольские дела вершились на свете, простой монах объявил себя спасенным царевичем, а из разговора того выходило, что причиной была она. Нет, нет, твердила Ксения, не может быть. Это другой, не Отрепьев. Тот сгинул давно, а сыскные потому и думают на него, что замышлял подобное, может, и болтал кому.
Она тайно говорила со Ступятой. В один из вечеров, когда напелись всласть, незаметно задержала дьяка.
— Знал ты Отрепьева?
Тот вздрогнул, поник.
— Грешен я, грешен, мед с ним пивал. Да и кто же его-то не знал? Он с нами канон в твои именины учил.