— Что говорил он тебе про себя?
— Да уж не помню, сильно хмельной был.
— Ну а... Знаешь, поди, что новый царевич объявился?
— Как не знать! — Ступята закрестился,— Сгинь, сгинь, нечистая сила...
— И то, что Отрепьева в нем опознали, тоже знаешь, поди?
— Слыхал, царевнушка золотая, слыхал. Ты уж не губи меня, слабосильного, я тебе попою.
— И веришь тому?
— Ох, силы небесные! — Ступята опять закрестился.— В оные лета не знаешь, чему и верить.
— Какой же ты боязливый! — сказала она.— Слова молвить не можешь. Неужто думаешь, что покажу на тебя? Неужто не веришь своей царевне?
— Верю, верю, зеркальце ясное! Кому, как не тебе, верить! Да не знаю более ничего.
— Ступай,— сказала она.
Холодно, пустынно в осеннем лесу. Прибежала Настасьица. За два года выросла, похорошела. Щеки горят, глаза сияют, красная шубка распахнута. Невеста!
— Акся, я тебе морошки нашла! — Открыла ладонь, а с нее рдяные бусинки скакнули на палый лист.
— Беги, беги. Просила не трогать меня. Подумать хочу.
— А я и забыла! — Тут же прыгнула в кусты.
Счастливые! Попали на волю и радуются. Тяжело все-таки жить во дворце. Ни влево ступить, ни вправо, с утра до вечера живи по росписям, исполняй обряд. А вот деревья кругом да листья, ветры и птицы, какие у них обряды? И есть ли у них душа? У той вот, к примеру, ветки с тремя листочками. Душа ветки, душа осеннего листа...
Раз, два, три. Третий багровый. Разгребла листву и прутиком по земле начертала «М и х а и л». Раз, два, три. Третья будет «х», та буква, с которой по-латыни пишется ее имя «Henia». Вздохнула. Что там считать да томиться, не увидеть его никогда...
*
Осень 1604 года Михаил Туренев встретил в Кракове. Вместе с посольством Афанасия Власьева он возвращался в Москву, но внезапно, как и прочие русские, был задержан по приказу короля Сигизмунда.
— Ох-ти, ох-ти,— стонал думный дьяк Власьев.— Не к добру это, не к добру. Ты бы, Туренев, вошел в разговор со шляхтой, платье на тебе заморское, да и говоришь ты ловчее других.
Еще по Флоренции Туренев знал шляхтича Свербицкого. Потом он учился с ним и в Сорбонне. Свербицкий был легкий, веселый малый, однако дело свое знал хорошо и сейчас руководил перестройкой вавельского дворца.
Особого присмотра за русским посольством не было, поэтому Туренев без труда разыскал Свербицкого. Тот владел небольшим домом, но жил на широкую ногу.
— Ах, мой русский медведь! — закричал он, увидев Туренева.— Я рад тебя видеть. Какими судьбами, душа моя?
Туренев объяснился.
— Друг мой, сначала ужин!
Стол Свербицкого в сравнении с датскими угощеньями показался Туреневу роскошным.
— Ты разве ничего не знаешь? — спросил шляхтич, потягивая рейнвейн из огромного хрустального бокала.— Вся Европа уже говорит.
— Я, видишь ли, занимался науками, а в Дании не слишком разговорчивы. Правда, слух о каком-то самозванце до меня дошел.
— Каком-то! — воскликнул Свербицкий.— Меня восхищает беспечность московитов. Их государство трещит по швам, а они и в ус не дуют.
— Ты был ближе к Москве, так расскажи,— попросил Туренев.
— Да что рассказывать! Это все иезуиты. Ты знаешь, я их не люблю. Где иезуит, там заговор, интрига. Ты мало обращал внимания на этот темный народец, а ведь они повинны во многих переворотах. Сколько королей столкнули с трона, сколько достойных лиц отправили на эшафот!
— Но при чем здесь иезуиты? — спросил Михаил.— В России их нет ни одного.
— А ты отправляйся на русскую границу в Киев, как раз увидишь. Дело в том, что самозванца слепили иезуиты. Подобрали какого-то бродягу, одели в царское платье да еще посватали к дочери самборского воеводы.
— Но зачем?
— Хотят обратить московитов в католическую веру. И, по слухам, этот царек уже принял католичество. Я видел его на приеме в Кракове. К сожалению, не смог рассмотреть, близко не подпустили.
— Да кто же он, в самом деле?
— Какой-то беглый монах. Годунов уже прислал грамоту с объяснением. Да королю нашему дела нет, он закрывает глаза, хотя, скажу тебе, в стране недовольны. Сапега и Замойский открыто выступают против. Все это может кончиться плохо. Сам понимаешь, война с Москвой не прогулка. А кроме того, у нас мир. Давай же, душа моя, выпьем за вечный мир между поляком и русским.
Они выпили.
— И много ли у него войска? — спросил Михаил.
— Поляков тысячи две. Маскевич со своими людьми, Дворжицкий, Мнишек и Неборский. Кажется, пан Фредро еще. Ну и казаков несколько тысяч. Казаки давно точат нож на Бориса.
— Но это смешно,— сказал Михаил.— Годунов может выставить двести тысяч.