*
С далекой Выксы, из женского монастыря, привезли инокиню Марфу. Царь Борис принимал ее глубоко за полночь в Престольной палате, тут же была и царица Марья. Спрятавшись в тень, теплой обернувшись шубой, скрывала свой лик, посапывала.
— Садись, Марфа, в ногах правды нет,— сказал Борис.— А может, по старости назвать тебя Марьей?
— Я уж забыла про то,— сурово ответила инокиня.
Много лет прошло с той поры, как звали Марьей, величали царицей, женой грозного царя Иоанна Васильевича, били поклоны, валялись в ногах. Тот же Годунов прямо не смел смотреть, стороной обхаживал. Не любил жену царскую. Он-то, по слухам, и добился, чтоб с малолетним Дмитрием отправили ее в Углич, а уж когда погиб царевич, ее же и обвинил, что недоглядела, постриг в монастырь, где нарекли ее Марфой.
— Как живешь-можешь, старица? — спросил Годунов.
— Да уж живу, доживаю. Зачем обеспокоил-то, царь?
— Глянуть на тебя хотел.
— Больно дорога длинна, чтоб в гляделки играть. Говори сразу.
— А и скажу,— Годунов подошел к Марфе, вперился острым взором.— Слыхала небось, что объявился вор, который Дмитрием себя называет, сыном твоим?
Побледнела Марфа.
— Не трожь ты память про моего сыночка.
— Я разве трогаю? Я-то пекусь об обратном, чтоб не касались святого имени, прошлое не бередили. Нехристям все равно. Ложный Дмитрий тот межу уже перешел, смущает народ, прелестные шлет грамоты. А народ, сама знаешь, словно дитя. Дай ему новую игрушку.
— Чего хочешь от меня, царь? — спросила Марфа.
— Ты мать. Ты память сына должна оберечь. Я все сказал, теперь тебе говорить. Выйдешь перед народом да скажешь. Сама, мол, видала, нету моего сыночка в живых.
Марфа не отвечала.
— Что молчишь-то? Или не так было дело? Иль не видала ты царевича Дмитрия мертвым?
И тут подала голос царица Марья:
— А может, и не видала. Может, сама она все подстроила, младенца невинного подложила, а царевича спрятала.
— Не шути, матушка,— оборвал ее Годунов.— Не до шуток теперь. Отвечай, Марфа, все ли так было с царевичем, как Шуйский докладывал?
Инокиня молчала.
— Ежели так, то скажешь об том народу. Нынче самое время. Пресечь надо ложные слухи.
Царица сбросила шубу, вышла из своего угла, приблизилась. Тучная, с оплывшим лицом, запавшими глазами, она была неприглядна в неверном мерцании свечей.
— Воды, что ли, в рот набрала? — проговорила хрипло.— Сказывай, не то худо будет.
— Не пугай,— угрюмо отозвалась Марфа.— Сами небось напуганы. Ты, Борька, сына моего послал убить, а теперь чего хочешь?
— Я? — Борис задохнулся.— Я?
— А кто же? Кому еще надобно?
— Ах ты падаль! — Марья схватила свечу.— Змеица адова! Выжгу язык твой поганый! Зенки насквозь прокалю!
Борис схватился за сердце.
— Оставь, мать, оставь, не трогай ее. Не в том дело, не в том.
Сел, отдышался, снова заговорил:
— Уж коль ты думаешь, что я виновен, не знаю, как с тобой говорить...
— А я не вызывалась,— ответила Марфа.
— Я ведь спросить тебя звал. Дело-то государственное. Мошенник под именем Дмитрия объявился, надобно остановить. Окажи помощь.
— Не помощница я вам теперь,— ответила Марфа,— все во мне заледенело. Холодно, чай, на Выксе-то.
— А мы тебя погреем,— прохрипела царица,— на огоньке поджарим, маслица кипящего подольем.
— Глупа ты, Машка, да зла, всегда про то знала,— сказала Марфа.
Царица онемела.
— Ладно, ладно,— пробормотал Борис.— Все то глупые ссоры. Ты все ж скажи, Марфа, как про то дело думаешь? Мог уцелеть царевич?
— Ничего говорить не стану,— твердо ответила инокиня.— Делайте что хотите. На все есть божий суд.
В Престольной палате воцарилось молчанье.
— Уйди, Марфа,— сказал Борис.— Да крепко подумай.
Ссутулившись, монахиня ушла. Борис отер тряпицей мокрый лоб.
— Удавить бы ее,— процедила царица.
— Молчи,— сказал Борис.— Ты и вправду нещадна. Вели-ка лучше заложить мне сани, поеду к гадалке...
*
Декабрь, декабрь подобрался. Хваткий месяц, зубастый. Приложи ухо к колодцу да слушай. Коль тиха вода, теплой будет зима, а коль шуршит да бормочет водяной леший, вторую шубу ищи, дров запасай побольше. В декабре день короток, а ночь без конца и все ворует, ворует у света лучики. Но только до Спиридона. На Спиридона солнцеворот. В Кремле Михей-часобитчик возвестит, что день пошел на прибавку, получит за то две дюжины московских рублей. Рад народ, что свет тьму одолел, да только свет пока что младенец, синий, ледащий, по утрам хнычет, просыпаться не хочет, а после обеда сразу на печь, спать да греться. В декабре зима хозяйство свое проверяет. Идет, стучит посохом, сугробы метет, льды мостит. Землепашец снежок любит, манит к себе на поля. Чем толще снежная шуба, тем теплее земле. Чем теплее, тем лучше спится, а как выспится, в добром здравии станет, одарит народец дарами. В декабре небо сине, солнце стоит на хрустальных столбах, да столбы те не трогай, прилипнет рука, сама в хрусталь обратится. В декабре больше всего мерзнет народу. Любит декабрь по лесам ловить сирых да бражников у кабаков ждет. Берет под свою ледяную руку, зовет в хоромы свои пожить. А там и житья никакого, все изо льда поделано, лавки, столы, ложки, еда ледяная. Кто прельстится, тотчас ледышкой и сделается. В декабре сиди дома, носа на стужу не суй, песенку пой да грызи калач.