Место для города Михаил давно определил. Оно лежало ниже Москвы на приокских холмах недалеко от Калуги. Эти холмы он помнил еще по юности, когда ездил по поручению Коня за песком и лесом.
«Город, город,— размышлял Михаил,— а что же еще?» Всю жизнь его заполняло ученье, высокие помыслы и мечты. Он заключил из них круг и замкнулся в нем. Иногда этот круг раздавался и впускал инородное. Короткую дружбу, как, например, с Иоганном, неожиданные порывы вроде недолгого бегства из Копенгагена на шведские берега или совсем уж малое увлечение светской жизнью.
Оставшись в Москве не у дел, Михаил отчего-то принялся читать совсем не то, что привык читать раньше. В особенности поразила его любовная история, описанная в драме малоизвестного англичанина. Подобные истории он читал и раньше, то ли у Банделло, то ли у де Порто, но там все представлено было легко и весело, здесь же необыкновенное величие, свойственное творениям живописцев и зодчих, проникало в отношения между мужчиной и женщиной.
Он бродил по Москве, вслушиваясь в тревожный гул площадей и торговых рядов. Тут уже не только торговали. Кричали, спорили открыто о спасенном царевиче, грозили, дрались. Кремль возвышался немой громадой, золото соборов словно бы потускнело, съежилось, ожидая небывалых событий. С криком, свистом плетей проносилась гурьба конников, люди на мгновенье смолкали, крестились, потом снова начинали шуметь. Кого-то хватали, но уже были случаи, когда народ вступался и отбивал. В мельтешенье ярких одежд, распаленных лиц, среди крика, плача, битья в грудь он шел молчаливый, погруженный в себя.
Однажды, миновав Соборную площадь, забрел в царский двор. Стрелецкий объезд тотчас его приметил.
— А ну поворачивай, кто таков?
Со стрельцами был сам голова Талдыкин. Талдыкин вспомнил Туренева, ибо два года назад провожал его с датчанами за Москву.
— Никак, это ты, Туренев? Куда путь держишь?
— К царевичу Федору,—неожиданно ответил Михаил.
— А... Ну ходи, ходи...— Талдыкин отъехал.
Михаил пересек двор и направился к Боровицким воротам. Внимание его привлекло странное дерево под одним из окон. Такие он видел только в Италии. Михаил подошел и потрогал ствол. Стукнуло над головой окошко. Михаил поднял голову и заметил, как в нем мелькнуло бледное прекрасное лицо.
*
Сырым мартовским утром Михаила позвали к царю.
Туренев едва узнал Годунова. Лицом пожелтел, осунулся, взгляд не горит, только тускло взблескивает. Годунов полулежал в неудобной окове полутрона, ноги покоились на подставке, под гнутыми ножками которой тлела угольная грелка.
— Ну,- сказал Годунов вяло,— говори, Туренев.
Михаил принялся рассказывать о своем сватовстве.
Речь эту он приготовил давно, она уж много раз прошла в его голове, поэтому теперь он говорил без всякого пыла, как по заученному.
— Складно, складно,— прервал его Годунов.— Все то я знаю из твоих писулек. А на словах-то?
— Государь, я писал, что думал. Прибавить нечего.
— Люб ли тебе жених?
— Государь, я еще прежде говорил, что не гожусь на такое дело. Но старался, как мог. Другого жениха в той земле не сыскалось.
— Значит, исполнил службу?
— Как мог, государь.
— Так...— Годунов привстал, поправил подушки, наложенные за спиной. — Службу исполнил, мы тебя наградим. А теперь расскажи, Михалка, как ты нам измену деял.
— Измену? — Михаил опешил.
— Что дивишься? Аль про свою измену не знаешь?
«Не повредился ли государь в уме?» — подумал Михаил и твердо ответил:
— Я не изменник. Не только государю, себе не изменял никогда.
— А может, забыл? Будешь ли отвечать мне прямо?
— Отвечу,— сказал Михаил.
— Под Севском с ворами знался? Правду говори.
— Государь, под Севском нас остановили разбои, но, про посольство узнав, отпустили.
— Пошто ж отпустили? — Годунов прищурился.— Других не пускают, а тебя пустили?
— Не только меня, все посольство.
— То-то и оно. Аль не знаешь, что вор-расстрига тогда лишь пускает, когда присягу ему дашь, старую отринешь. Иначе кишки вон. Пошто ж тебя да и людей твоих отпустили?
— Государь, со мной был думный дьяк Афанасий Власьев, он послал говорить меня с разбоями, я и уговорил.
— Уговорил! — Годунов всплеснул руками.— А может, уговоришь их повинную принести, Гришку связать и предо мной бросить? Дюжий ты уговорщик. Да знаешь ли ты, сколько моих людей побили на дорогах? Тут уж одно из двух, либо ты к вору переметнулся, либо тебя на суку повесили.
— Бывает и третье, государь,— неосторожно сказал Михаил.