Три тысячи казаков в Кромах держались против десятикратного войска. Ничто их не брало. Как начинают пушки палить, казаки лезут под землю, а как подступает войско, казаки изо всех щелей извергают огонь. Один выстрел, один побитый. Много положили народа.
Так и стояло под Кромами царское войско. Однако силы казаков убывали, они просили подмоги. Самозванец отрядил к ним Нечая с пятью его сотнями.
Пока Нечай раздумывал, как пробиться к Кареле, прискакал гонец и сообщил чудное. Не надобно пробиваться. Просто ночью пройти сквозь лагерь, для того свои люди в стане Мстиславского освободят проход.
— Все ли так? — сомневался Нечай.— Нет ли ловушки?
— Салтыкова-то своего помнишь, которого в Путивле поймал? — спросил гонец.
— Как не помнить.
— Государь его отпустил, чтоб вершил он ему тайную службу. Теперь Салтыков под Кромами стоит, через его стрельцов и пройдем.
Все так и вышло. Мартовской ясной ночью при полном свете луны Нечаев отряд пересек стан Мстиславского. Никто не чинил препятствий. Караульные еще подкинули несколько мешков пороху.
— Давайте, робяты, мы бы и сами с вами пошли, да надобно тут побыть, новому государю польза.
Хрупкий ледок лопался под копытами лошадей, легкий морозный воздух бодрил, и Нечай радостно думал: «Вон как дело пошло. Скоро, видать, весь народ к нам пристанет. Пойдем на Москву, любушку свою вызволю. Эх!» Нечай расправлял плечи, постукивал ладонью по богато оправленной сабле. Недавно простой стрелец, а теперь воевода царский, он видел впереди удачу и счастье.
*
Тайные люди говорили между собой:
— Царь-то совсем плох. Видал, как прихрамывает?
— Эва, заметил! Он с прошлого лета ногу волочит.
— Ну я-то к нему не близок, не то что ты.
— К другим ты будешь поближе, а нынче неизвестно, около кого теплей.
— Да, брат,—Тайный вздохнул.—Может, к тому бежать?
— Сам сюда прибежит.
— Не обидел бы.
— Да кому про нас известно? Мы и ему послужим, тайное дело всякому нужно. Думаю, сам то же скажет.
— Ну а те, кого обижали мы? Как бы нас не прибили.
— Да много ль таких осталось? Нынче в Застенке кто сидит?
— Из видных, почитай, один Туренев.
— Кто на него показал?
— Да никто. Власьев царю докладывал, ну и про дело в пути все как есть изложил.
— Въедливый этот Власьев. Это он на всякий случай. От себя отводил. Вдруг бы еще кто сказал.
— Может, и так.
— И что с Туреневым-то? Вновь будут пытать?
— Какой толк? Что ему говорить? Царь намекнул, чтоб тихо его...
— Когда?
— После страстной.
— Ты, что ль, свершишь?
— Я не буду.
— Чего так?
— Есть у меня закавыка.
— Знаю твою закавыку. Она, что ли, не велит?
— Ты бы уж молчал про нее-то. Нет у тебя ничего святого.
— У тебя больно много! Ефимков тебе дала, вот и вся святость.
— Ах, помолчал бы ты, брат. Не в ефимках дело. Ефимки мы вместе с тобой прображничали. Я ей обязан. Матку мою она от верной смерти спасла.
— Ты ж ее и к Туреневу в Застенок пускал. Левонтий мне говорил.
— Смотри... ты меня знаешь...
— Ладно, ладно, это я так. Не станем же мы друг на друга... Кто ж будет Туренева кончать?
— Не знаю. Мое дело сторона. Я ей даже беречь его обещал, но то не в моих силах.
Помолчали. За дверью раздались шаги.
— Сам идет.
Дверь распахнулась, колыхнув пламя свечи. Толстый, оплывший, с редкой седой бородой, обозрел все маленькими хитрыми глазками, сказал тоненьким голосом:
— Ну, соколы мои, что принесли на крылышках?..
*
Всю ночь не спала. Если и задремывала вдруг, то страшное вставало перед глазами. Его иссеченное тело, запекшаяся кровь, дочерна побитые губы. Тотчас вскакивала, сидела, пытаясь унять биение сердца.
— Акся,— сказала из своего угла Оленка.— Что ты все прыгаешь?
— Нехорошо мне,— сказала Ксения.
— Что так? — Оленка перебралась на ее постель, потрогала лоб.— Может, мамок позвать, лекарих?
— Не то.— Ксения отвела ее руку.— Дурное предчувствие.
— Свят, свят,— пробормотала Оленка.— Давай помолимся.
— Я уж молилась,— сказала Ксения.— Я про себя день и ночь молюсь.
— Да что ты, Акся? Даст бог, батюшка выздоровеет. Пасха близка, на пасху все молодеют. Аль то письмо тебя задурило? Словно тебя подменили. И не говоришь, о чем.