*
Михаила Туренева вывели из темницы сразу после смерти Годунова. Новый царь приказал врачевать Михаила лучшими бальзамами, холить, кормить так, чтоб встал на ноги в краткий срок.
К концу мая Михаил оправился и явился к новому царю. Федор обнял его,
— Видишь, какая беда, Туренев.
— Ты выстоишь,— сказал Михаил.— Я в тебя верю.
Федор гордо выпрямился:
— Мы, Годуновы, дюжий народ. Проси, чего хочешь, Туренев, я тебе ни в чем не откажу. Ты муку неправедно принял, за то тебе особо воздам.
— Не время для просьб, государь, — возразил Туренев.— Скажи, в чем нужна моя помощь?
— Я думал, о городе спросишь. Помнишь разговоры наши да мои обещанья? Вот я и царь, хочу свое слово держать.
— Ты ведь знаешь, в город упирается вся моя жизнь,— сказал Михаил.— До города ли сейчас?
— Отчего же? — Федор подошел к окну.— Может, самое время. Мало ли что случится. Я людей тебе дам, золота. Поезжай да строй свой город, случай лови.
— Нет, государь,— ответил Михаил.— В эти дни я гожусь на другое. Я ведь и наукам военным учен, укрепления как строить, знаю. Сейчас тебе надобно Самозванца остановить.
— Да он уж стоит.
— Собирается с силой. Время теперь ему помогает, народ в разбродет войско тоже, все может развалиться само собой. Тебе не следует ждать, нужно напасть и разбить Самозванца.
— Я сам бы поехал к войску,— сказал Федор.— Да мне Москву оставить нельзя.
— Пусти меня,— сказал Михаил,— Хочу посмотреть дело. Быть может, совет тебе дам. Ты знаешь, я верный тебе человек. Верность сейчас первое дело. Уж коль Басманов тебе изменил...
— Эх, Басманов! — Федор вздохнул.— А он был мне люб.
— Горделив слишком,— сказал Михаил,— Славы ищет. Не того к войску послали.
— Кого же еще?
— Да хоть бы князя Пожарского. Крепкий человек, я видывал его, и он мне нравится.
— Пожарский? Это какой же? Ах, стольник. Нет, больно скромен. Да и с чего ты взял, что Пожарский?
— У меня глаз,— сказал Михаил.
— Ладно. То дело прошлое.— Федор положил руки на плечи Михаила.— Так пособишь мне? Поедешь на Оку?
— Поеду,— сказал Михаил.— Хотел тебе подарить одну диковинку, да теперь уж до возврата, диковина мне на Оке пригодится.— Михаил протянул Федору «окуляр».
Федор схватил трубку, вертел, разглядывал.
— Да это ж то, о чем раньше сказывал! Диво какое!
Подбежал к окну, приложил «окуляр» к глазам.
— Чудо! Давно я мечтал! Неужто сам сделал?
— Сам.
— Ах, Туренев, как я тебя люблю! Ты голова! — Глаза Федора сияли восторгом.— Мне бы таких советников да друзей! — Снова приложил «окуляр» к глазам.— Не могу наглядеться! Смотри, вон человек, совсем близко. А ведь он далеко. А вот купол соборный, и даже метины на нем вижу. А там, дальше... Стрелецкая слобода! А за ней лес! Туренев, мне кажется, я дерева различаю, и кто-то меж ними ходит. Вон машет рукой, зовет. Да куда ж зовет-то, кого? Вот бы трубку такую сделать, чтоб взгляд шел все дальше и дальше, без остановки, чтобы по всей земле шел до моря, а если вверх, до звезды. Я хочу знать, из чего сделаны звезды, отчего они так светят. Вчера мне приснилась звезда, яркая, голубая, и знаешь, кто сидел на ней, ножки свесив? Ха-ха! Акся, сестрица моя. Вот смешно-то. Я ей сказал, а она запечалилась. Говорит, не к добру. Приедешь, трубку ей твою покажу. Вот ведь зарадуется! Эх, Туренев, как же не хочется с тобой расставаться...
— Я скоро вернусь,— сказал Михаил.
*
Михаил уехал, а на другой же день в городе все перевернулось.
Обойдя Серпухов, к Москве придвинулся Карела со своими донцами. Казаки не нападали, а раскинули шатры и тотчас заиграли свою музыку, запели песни. Узнав про казаков, Москва всполошилась. К стенам тащили пушки, стрельцы толпами валили из Кремля на защиту города. А у Карелы всего-то было несколько сотен, да подошел Колыванов со своим отрядом.
Еще через день самозванцевы люди, Гаврила Пушкин да Наум Плещеев, не боясь ничего, въехали через Серпуховские ворота и, обрастая толпой кричащих людей, двинулись к главной площади, Пожару. Молодой царь послал было стражу схватить дерзких, но стража не смогла, а может, и не захотела пробиться через толпу. Скоро уже Плещеев с Пушкиным читали грамоту Самозванца с Лобного места. Пушкин кричал в одну сторону, а Плещеев в другую. И в грамоте той говорилось:
«Мы, Дмитрий, божьей милостью царь и великий князь всея Руси, истинный сын блаженной памяти покойного царя Иоанна Васильевича, находившийся по великой измене Годуновых столь долгое время в изгнании, желаем всем московитам счастья и здоровья! Это уж двадцатое мое к вам письмо, но, видно, всех гонцов умертвили, не пожелав их выслушать. Однако я верил и понимал, что то происходит не от вас, а от изменника Бориса и всех Годуновых, Вельяминовых, Сабуровых и всех изменников московского царства, притеснявших вас до сего дня. И я потому вам все прощаю, я не люблю крови, как тот, кого вы признавали царем. Я всегда берег своих подданных, Борис же предавал их смерти, вешал, душил, отдавал насильникам. Он не был вашим защитником, потому что неправедно завладел царством.