Он смотрел на хмельной ликующий люд и думал: «Ждал я такого? Свершился промысел божий. А начинал ведь с н е е. С горящих прекрасных глаз и ясной улыбки. Теперь достиг. И что же?» С недоумением вспоминал ту ночь и себя в келейке Ступяты. Как жалок он был! Как с той поры возвысился! Повергнут род Годуновых, сидят взаперти до его приезда, и о н а... Теплился в душе огонек, но чем он был в сравнении с тем пламенем поклонения, которое бушевало вокруг? Значит, она была всего лишь манящей звездой, которая вспыхнула, указала путь и погасла. А путь предстоял долгий, прекрасный...
На малиновой бархатной подушке поднесли ключи от Кремля.
— На что мне? — сказал он.— Разве я ключник? Впрочем, возьмите,— махнул своим слугам.
Голицын, назначенный правителем Москвы, зашептал на ухо:
— Государь, все готово ко въезду.
— Я не спешу,— ответил Самозванец.
— Не сумлевайся,— нашептывал Голицын.— А этих-то куда?..
— Кого? — спросил Самозванец.
— Годуновых.
— Что ж мне распоряжаться? — Глотнул из кубка.— Я ведь еще не царь. Ты на Москву посажен, тебе и решать.
Голицын крякнул и осушил свой кубок.
— Смотри, чтоб порядок был. Пищу давай им справную, как бы не потравились.
— А...— промычал Голицын.
— На Москве-то знаешь сколько от животов мрет? Страсть к еде великая, излишеств много. Смотри, как бы не потравились Годуновы, а то на меня покажут. Зла я им не хочу. Борис помер, а эти ни в чем не повинны.
— Н-да...— тянул Голицын, не в силах разгадать замыслы Самозванца.— Стало быть, чтоб пища...
«Глупец»,— подумал про себя Самозванец и, наклонившись к Голицыну, внятно проговорил:
— Царевну чтоб до меня сберег, за остальных хлопотать не буду.
Лицо Голицына расплылось в улыбке:
— Царевну? То верно. Хороша, страсть хороша...
— Молчи, — побелев, прошептал Самозванец и крепкой своей рукой так сжал плечо Голицына, что тот охнул.
Ночью через Басманова Голицын получил целый свиток с перечислением людей, которых новый государь не желал видеть в Москве, и начинался тот список с кремлевского духовенства. В первой строке значилось: «Патриарх Иов...»
*
Михаил прискакал в Москву и начал свой розыск. Он сразу узнал, что царскую семью по-прежнему держат на старом годуновском подворье. Федор был еще жив, но Михаил не сомневался, что ему грозит гибель. Новые самодержцы не терпят прежних. Михаил попытался отыскать сенную боярышню Оленку, но оказалось, что она все еще с Ксенией, а стало быть, тоже взаперти. За недолгое время новой московской жизни Михаил ни с кем не успел войти в сношения, да еще полмесяца провел в Застенке. Рассчитывать было не на кого, и Михаил решил попытаться вызволить Федора один.
Он посетил дом знакомого голландца, где прятал кое-что из своего имущества, в том числе сафьяновый кошель с золотыми ефимками, врученный ему в Копенгагене. Михаил принялся выведывать, нет ли на Кукуе людей, тайно сносившихся с Самозванцем. Голландец ответил, что такие люди, конечно, есть, а бывший царский лекарь Генрих Хилыпениус уже получил приглашение на службу к новому государю.
Михаил отправился к Хилшениусу и после долгих переговоров выпросил на несколько дней грамоту с печатью царя Дмитрия. Остальное не составляло труда для опытного чертежника. Михаил быстро изготовил грамоту за подписью Самозванца с его же печатью, и в грамоте говорилось, что тайному посланцу Дмитрия дозволено толковать с низложенным царем Федором наедине. Грамоту на передачу Федора в его руки Туренев писать не решился, поскольку не мог обставить свой наезд на подворье. Он по-прежнему был один.
За услугу Генрих Хилшениус взял у Михаила пятьдесят золотых ефимков и расписку еще на тысячу на тот случай, если грамота будет потеряна.
*
Вокруг подворья горели костры. Июньские ночи совсем недолги, а Михаил решил наведаться в темноте. Великое множество оружных людей ходило вокруг забора. «Да тут и мыши не проскользнуть»,— подумал Михаил. Он направил своего коня на толпу стрельцов.
— Где голова? — закричал Михаил грозно.
Он знал, что стрельцами командует его знакомец Талдыкин, на том и построил свой дерзкий расчет.
— Зачем тебе голова? — спросили стрельцы.