— Но с этим уж ничего не поделаешь,— сказал Свербицкий,— так устроена жизнь.
— А если ее переустроить? В корне переменить?
— Ты тянешься к тем безумцам, которые описывают в книжках счастливые сны,— заметил Свербицкий.— Но сон это не явь. И дальше все будет так же, как тысячу лет назад.
— Даже нынешние времена не похожи на прежние,— возразил Михаил.
— Ты веришь в возвышение человека? — спросил Свербицкий.
— Я верю,— ответил Михаил.
*
На Москве зрело недовольство. Царь обручился с латинкой, каждый день шлет к ней гонца, зовет венчаться в священном граде, дарит богатства. Царь окружил себя шляхтой, каждый день веселится, пляшет, устраивает невиданные забавы. Маринкины родичи понаехали, и каждому царь отвел большие палаты. Купцам иноземным во всем воля и доступ, своих царь жалует меньше. Даже в забавах царь держится ближе к чужим. В Вяземах затеял потешный бой. В снежную крепость посадил князей и бояр, а сам с немцами нападал. Воевали снежками, однако немцы-вымышленники закатали в снежки свинцовые дробины, оттого московские люди явились домой с синяками. На пиру царь говорил: «Даст бог, так же завоюю Крым, а хана татарского полоню, как вас, дюжие мои молодцы». Немцы, взявшие снежную крепость, похвалялись: «Наш бог сильнее, он всегда даст победу». Побитые, все в синяках, русские схватились было за ножи, но Басманов их удержал. Русские предложили немцам поменяться местами и повторить потешное сраженье. Царь согласился, но Басманов и тут его отговорил. Увидел злой глаз московита и побоялся кровопролития, а Татищев ему сказал: «Мы еще, Басманов, с тобой посчитаемся». На что Басманов схватил Татищева за воротник и сунул головой в снег. Едва Татищев не задохнулся.
*
Нечай Колыванов тоже был в потешном бою, но синяка ему не досталось. Немцы боялись метить свинцом в Колыванова, зная, что он царский любимец. Однако, милость царя давно томила Нечая. Ему уж не раз приходилось уклоняться от нехороших царских забав, а однажды он прямо отказался исполнить приказ Хворостинина и красть для царя пригожую боярышню.
Хворостинин побелел лицом и сказал:
— Не сносить тебе головы.
На охоте, когда вместе загнали матерого волка, Нечай смело сказал царю:
— Хороша, государь, охота на волка. Хорошо, что то не баба в поле. За бабой, государь, я немочен бегать.
Самозванец остро взглянул на него и ответил:
— За бабами ты и не приставлен.
Подъехал Хворостинин и посмеялся:
— А ты и глуп, Нечай. В одном счастье, благоволит к тебе государь.
Оленка по ночам изводила Нечая:
— Слыхал, что с Аксей-то?
Нечай молчал. Конечно, слыхал. Как не слыхать? Вся Москва говорила. Ксения, мол, царевна, в наложницах у царя. Женится на латинке, а бесчестит русскую Деву.
— Акся не дастся,— твердила Оленка,— я знаю Аксю. Ножом себя или его поколет.
— А коли нет ножа? — спросил Нечай.
— Загрызет!
— Ты бы про себя думала,— говорил Нечай.— Не одна уж поди.
Оленка ждала младенца.
В один из кремлевских объездов к Нечаю приволокли тощего полуголого человека.
— Замучились, Нечай. Уж как знаем, что грех трогать убогого, а этот замучил. Мутит народ, не дает проходу.
Убогий приковался к Нечаю широко раскрытыми глазами и произнес тихо:
— Покайся, повинись. На кого извет написал, кого продал? Я товарища своего погубил да покаялся, вот и взяли меня на небо.
Нечай слез с коня, вгляделся. Сказал с изумлением:
— Ты, что ли, Пронка? То-то я слышу: «Пронка, Пронка», а никак не думал, что это ты.
— Тоже ведь предашь,— сказал Пронка.— Того, кому служишь, предашь. Покайся! Я предал, а тож покаялся.
— Кого же предал ты, Пронка? — спросил Нечай.— Уж не меня ли? Я ведь Колыванов, твой сотоварищ прежний.
— Врешь, — сказал Пронка, — какой ты мне сотоварищ! Я самого предал! — Пронка со значением поднял палец.— А ты мне не сотоварищ. Тебя я не знаю. Знаю лишь, что и ты предашь.
— Вот так и мутит,— заговорили казаки.— Мало того, что время мутное, а этот еще вину возводит. Он тех, кого на заднем дворе в куски разорвали, оговорил. Стоял у ворот, измену показывал. Царь и велел схватить. Стрельцы на него сердиты.
— Покайтесь! — сказал Пронка.
— Отпустите,— приказал Нечай.— Нечего делать с ним.
— Может, с Москвы погнать?
— Уж и не знаю, кого теперь гнать с Москвы,— пробормотал Нечай.
Все мучила его неотвязная дума, но скоро получила она разрешенье. В те дни, когда государь не ходил к матери-царице, он отправлял людей с дарами и угощением. Приходилось бывать у царицы и Нечаю. Инокиня Марфа жила за оградой Вознесенского монастыря, в новых построенных для нее палатах.