Пускали только до порога, но однажды Нечай был зван в горницу. Он увидел царицу хмельной и немало тому удивился.
— Что смотришь? — сказала она.— Я нарочно тебя звала. Передай ему, что царица пьяна, что царица гуляет, что вольны ее мысли и неподвластны они никому. Как зовут-то тебя?
— Нечай Колыванов.
— А мать твоя где?
— Мать моя в сырой земле,— ответил Нечай.
— У кого мать, у кого сын,— мрачно проговорила царица и осушила чару.
Колыванов молчал.
— Слышал, что я сказала? Так и передай, сын мой в земле.
— Я, государыня, слов твоих не разумею, — сказал Нечай.— Голова варит не шибко.
— Такую голову с плеч,— пробормотала царица.
— Тоже о сем передать?
— Я жить не хочу,— сказала царица.— Мне бы с сыночком встретиться.
— Завтра наведается,— обещал Нечай.
— А может, и наведается,— согласилась царица.— Может, он в вольной степи гуляет. Да знаешь ли ты, что он ко мне в Выксе хаживал? То-то. Крест приносил. Вот он, смотри, крест сыночков. А этому передай, что я вольна. Что хочу, то и делаю. Никому не подвластна. Да еще скажи, что могилку в Угличе не велю трогать. Кто бы там ни лежал, пускай спит спокойно. Не разорять могилку, так приказала!
Выходя от царицы, Нечай сказал монахиням:
— Матушка государыня нездорова. Слова туманные говорит.
Оленке же так выразил:
— Чуяло мое сердце. Настоящий Дмитрий все-таки жив. Хоронится где-то, а тут его бес подменил.
*
Ночью без стука распахнулась дверь. На порог рухнула фигура в черном монашьем одеянии. Настасьицы в горнице не было, она прихворнула. Днем ее повезли к знахарке и до сих пор не вернули. Ксения понимала, что эго значит, поэтому не спала, а одетая задвинулась в угол своей постели.
Он долго стоял на коленях, опустив голову. Пробормотал глухо:
— Не хочешь нового, возьми прежнего. Мне все едино. Не нужно царства, не нужно власти, нужно твоей любви.
Она не ответила.
— Хочешь, сей час откажусь от короны? Возьмем золота, сядем на тройку и умчим в незнаемые края?
Поднялся, прошел но горнице, одним движением скинул монаший мятель. Под ним оказался сплошь золотом расшитый польский доломан. Сел у стола, забарабанил пальцами.
— Торопят меня из Кракова. Побуждают жениться на панне. Да если и женюсь, тебе лишь назло. Не вышло мне счастья. Казалось, и горы своротил, а на последний пригорочек влезть не в силах. Времени, Ксения, нет, решайся. Я теперь царь. Коль до зла меня доведешь, полетят головы. Иль землю свою не любишь? Иль народа не жалко московского? Не говоришь... А коль я тебя силой возьму? Или отдам на растерзание? Покорись, покорись, и все у нас сладится. Иди же сюда, возьми мою руку, прижми ко своей щеке. Мне хочется ласки. Я устал от лести и покорства. Одна ты у меня свет в окошке. Я тебя не отдам никому. Всех смету. Помнишь жениха своего первого, Густава? Может быть, ты и забыла, а он мне покоя не давал. Принц Иоганн, бог с ним, помер, а этот живой. Я приволок его из Углича и повелел бросить в темницу, чтоб заживо сгнил. Не будет жить со мной рядом тот, кто когда-то зарился на твою руку. Ты моя, моя. Покорись же, Ксения. Отвечай, согласна ли быть моею?
Но она и сейчас молчала.
— Ну так в последний раз говорю. Согласна?
Молчанье.
— Эй, там,— сказал он,— пойдите сюда!
Появились в дверях тайные люди. Их было двое.
— Всем вы послужили,— сказал Самозванец.— Теперь служите мне. Я доволен. Хочу дать награду. Хороша ли дева, которую зрите?
Тайные люди склонили головы.
— Так будет вам нынче услада. Деву вам отдаю. С тебя вот начнем.— Самозванец ткнул в ближнего.
Тайный побледнел. Ксения сидела не шелохнувшись. Самозванец быстро наклонился в ее сторону и, глазами сверкнув, шепнул:
— Не передумала?
Не получив ответа, он махнул рукой тайному:
— Повезло тебе. Что мешкаешь?
Но тот стоял без движенья.
— Окаменел.— Самозванец усмехнулся.— Счастью своему не верит. Царевна небось. Мечтал когда о царевне, дурень?
— Батюшка государь, помилуй,— пробормотал тот.
— Ай? — Самозванец приложил ладонь к уху.— Аль я ослышался? Аль тебе царскую дочку не надо?
— Не мочно...— еле слышно прошептал тайный.
— Отчего? — удивился Самозванец.
— Я... Я...
— Вот тебе на! — сказал Самозванец.— Да ты ведь меня ослушался. Я тебе голову велю срубить.
— Не губи! — воскликнул тайный.— Только не мочно мне трогать царевну, она матушку мою спасла!
— А! — сказал Самозванец.— Ну, тогда другое дело. Хотя ты все же меня ослушался. Поди вон. С нынешнего дня не видать тебе моей милости. Эдак каждый из вас вспомнит про матушку, про батюшку, а я с носом останусь. Не надобно мне таких служек. Плетьми тебя накажу и сошлю в заточение. Ступай.