*
Михаил сидел в избе Колыванова.
— Что ж теперь будет? — спрашивал Михаил.
— Не знаю,— мрачно отвечал Нечай.— Истинного Дмитрия надо искать, этому служить не буду.
— Да полно,— сказал Михаил.— Жив ли истинный?
— Царица Марья мне знак дала.
— Она и нынешнего признавала,— возразил Михаил.
— Запугали. Или заворожили. Бесовское наваждение.
— Ты ведь присягу давал,— сказал Михаил.— Как теперь будешь?
— Эх, присяга! — вздохнул Колыванов.— Обманулся. Говорю тебе, бес на престоле сидит. Да и смотри, что вытворяет. На латинке жениться хочет, а царевну Ксению держит в затворе. Любви, вишь, ее добивается.
— Откуда знаешь?
— Эй, Терешка! — крикнул Нечай.
В дверях явилось румяное Терешкино лицо.
— Как там Оленка с Настасьицей?
— Почивают,— важно сказал Терешка.
— Ну, поди, поди.
Терешка скрылся.
— Эх, малец у меня загляденье! — сказал Нечай.— Откуда, спрашиваешь, знаю? Настасьица, что сиротинкой при царевне была, вчера прибежала. Ее от царевны повезли к знахарям, да она испугалась. Нехорошие, говорит, лица у этих знахарей. На самом-то деле просто от Ксении отделили, чтоб не мешала. К ней государь наш бедовый повадился ходить, все о любви талдычит. Как войдет, Настасьицу вон.
— Я о том слышал,— сказал Михаил.— В Кракове боятся, что он женится на царевне.
— Кабы так! Боюсь, просто тешится. А я царевну люблю, хоть и не видел ни разу. Оленка по ней обмирает. Да и Настасьица в три ручья плачет. Никогда б царевну не бросила, да испугалась. Уж больно нехорошие дела творятся. Сгубили б Настасьицу, много слышала. И посуди сам, что теперь делать? Настасьица не иголка, где буду прятать? Я ведь пока на службе.
— Давай заберу с собой,— предложил Михаил.
— Куда?
— Я город еду строить. Людей мне дают и денег. Помнишь, мечтал ты город в лесу поставить, казаков своих грамоте обучить, зажить вольной жизнью. Вот и мне все видится ладный, красивый город. К постройке умение свое хочу приложить.
— Повезло! — сказал Колыванов.— Нам воевать, а тебе избы рубить.
— Я дворцов настрою! — сказал Михаил.— Хочешь, поедем со мной. Скроешься с глаз людских, службу бросишь.
— Нет, я еще тут пригожусь,— ответил Нечай.— А Настасьицу забирай, тебе я верю, не пропадет девица. Я Терешку от погибели спас, теперь твоя очередь. Мальцы дело божье, их, что цветочки, надо беречь. Я вот сына жду, может, сын у меня народится, он-то уж наведет на нашей землице порядок. Эй, Терешка!
В дверь сунулся Терешка.
— Чего?
— Настасьицу поднимай. Выпала ей дорога.
— Какая чего дорога? — пробурчал недовольно Терешка.— Ночь на дворе.
— Поговори мне, начальник! Ты уж, смотрю, к девице прилип. Мал еще!
Терешка с грохотом захлопнул дверь. Через малое время появилась заспанная нежноликая Настасьица с рассыпанным по плечам ворохом золотистых волос.
— Ну,— сказал Михаил,— здравствуй, княжна. Отныне я твоим рыцарем буду.
*
Пришел утром весь в черном с изжелта-бледным, не-выспавшимся лицом. Положил на стол свиток в обломанных печатях.
— Знаешь, что это такое?
Она, по обыкновению, не ответила. Он развернул свиток, начал читать:
— «Донесли нам, пресветлый царь, что вы позабыли про нашу любовь и любите другую деву, как говорят, достойную и прекрасную. Значит ли это, что вы берете назад свое обещание и оставляете нас в одиночестве? Если так, известите нас, а мы уж тогда станем думать, как и за что наказал нас господь бог, отняв свои милости...»
Он бросил свиток на стол, про себя усмехнувшись. Письмо в самом деле было из Самбора, там в самом деле говорилось о Ксении, но не панной Мариной, а ее отцом, стоявшим на том, чтоб царевну Ксению заточить в монастырь.
— Что ж мы решим? — спросил он.— Мне надобно отвечать. Невеста томится. Она руки, поди, на себя наложит. Я ж говорил тебе, назло женюсь. Царское слово твердое. Но твое сильней. Кинешь, мое подшибешь. Может, отвадим невесту? Заживем душа в душу.
Он уже ночью решил, что Ксению нужно постричь. Иного выхода не было. Ближние поляки прожужжали все уши, что в Кракове и Самборе недовольны, что обручение, освященное согласием папы, не дозволяет вольностей. Томление его по Ксении слишком заметно, а больше того, многие уверены, что томлением одним не обошлось.
Оттого и не спал. Всю ночь вертелся на лебяжьих перинах. Если б не это письмо, можно б оставить Ксению. Ведь уж заговорила с ним, город себе пожелала. Еще бы месяц, другой, и, глядишь, дело пошло бы на лад. Но привезший письмо Бучинский на словах передал, что, пока царевна в кремлевских покоях, о выезде невесты не может быть речи. А коль задержится выезд, отдалится свадьба. Свадьбу он все же хотел. Шумных пиров, блистанья богатств перед гостем, радостных криков народа. Скучна была ему мерная жизнь, разворота хотелось, всплесков. Чтоб по всем землям разнеслась молва о его царствовании, чтоб охали восхищенно, завидовали...