Значит, расстаться с той, к которой стремился? Отказаться, ничего не добившись? Оступиться в самом начале возвышения?
— Опять молчишь? А времени на раздумье нет. Поманила, а теперь оставляешь меня одного. Ксенюшка, Ксеня, скажи хоть слово, смилостивись...
Подошел, присел на лавку, опустив голову.
— Трудно мне. Гору взвалил на плечи, а кто поддержит?
Она отвернулась к стене. Внезапно им овладело желание сжать ее так, чтоб суставы хрустнули. И было уж наклонился с разгоревшимся лицом, но она почувствовала, обернулась, вонзила короткий взгляд. И от этого взгляда сразу обмяк, растеклась в теле слабость.
— Колдунья, чаровница... Что ж ты жизнь мою вяжешь, душу томишь? Думаешь, не избавлюсь, не совладаю?
Встал, заходил по комнате.
— Вот тебе моя царская воля. В дальний поедешь монастырь, поживешь черной жизнью, коей я много лет пробавлялся. Встретил тебя я в монашьей одежде, ты меня в царской. Переменимся нынче местами. Может, тогда и поймешь, как долго к тебе я шел. Может, тогда ко мне переменишься. Встретимся снова, поговорим.
— Нет! — сказала она, внезапно поднявшись.
Он замер в удивлении.
— Нет! — сказала она,— мы не встретимся.
— Отчего же?
— Короток твой час, черноризец Григорий. Я вижу, как он истекает.
Он усмехнулся.
— Вот и заговорила. Как хорошо!
— Не любовью ты вознесен, Григорий,— сказала она,— а жаждой. Не любишь ты, алчешь. Ты словно голодный волк, тебе всегда нужна жертва. Но берегись, и волку перегрызают горло.
В памяти его тотчас встала картина той давней охоты, когда своими руками он удушил матерого волка. Лоб вмиг покрылся испариной. Эта оскаленная хрипящая пасть, безумный взгляд умирающего зверя...
— Беги,— сказала она.— Бросай все и спасайся. Мне жаль тебя, мне жаль тех, которых ты еще загубишь.
Он молча пошел к двери. На пороге обернулся, в глазах его стояли слезы.
— Прощай,— сказал он,— я все же любил тебя.
— Бог простит,— ответила она.
*
Февраль, волчий месяц. Февраль Февральич господин Волков. У волков в феврале свадебник. Соберутся серые в кучу, толкуют, кому за кем быть. Волчицы в сторонке сидят, охорашиваются, иные и бусы принаденут. «Я,— одна волчица хвастается,— с самой царевны жемчуг сняла. В лесу догнала, а грызть не стала. Я ведь сама, поди, королева. Королева с царевной подружки». А меж женихами-волками другой разговор, рычат, клыки друг другу показывают, когти на лапах меряют. «У меня коготь больше».— «Нет, у меня!» — «У меня хвост крепкий!» — «А у меня клык что твой хвост».
Сначала рык да беседа, потом драка. Волчицы наблюдают, переговариваются. «Вон тот с пятном во лбу за меня сватался».— «Это какой же, у кого ухо сейчас оторвали?» — «Подумаешь, ухо! А он твоему лапу прокусил». Побьются волки. Кто победит, тот лучший жених. Паву свою волчицу под серу лапку берет, по полянке прохаживается. «Чтой-то мне, сударушка, холодно одному. Мне бы с кем в обнимку в норе».— «Ай-ай! Это с кем же, не со мной?» — «А и с вами».— «Ну так я согласна, Евстифей Боярыч». Февраль-бокогрей им синий сугроб под ноги стелет и до самой Евдокии-плющихи на сосульках играет. Как не играть, медовый месяц!
*
За Скородомом лошади вдруг понесли.
— Годи, годи! — крикнул встревоженный возница.
Она выглянула из возка и увидела длинный обоз, перекрывший путь по кружной дороге. А лошади мчали, храпя.
— Тпру, проклятые! Сбесились! — Возница волчком крутился на облучке, потом скакнул в сторону, спасаясь от удара.
В то же мгновение возок налетел на обозные сани. Ее швырнуло вперед, ударило о передок. Лицо залило кровью, сознание помутилось. Сквозь болевой туман она слышала ругань.
— Куда несешь, раззява? Не видишь царский обоз?
— Почем я знаю? Мы сами царские!
— Эй, Минка, поди Туреневу доложи! Мешки с красками разворотило. Эх, смотри, вохра, бакан, белила да ярь, все перемешалось. Беда!
— Туренев вперед ускакал дорогу глядеть.
— Эх ты! Да за эти краски...
В голове совсем почернело, и она перестала слышать.
*
Сошел снег, выплеснулась из садов молочная пена цветения, и Москва загудела, как улей. Не узнать город. Блестящими железными жуками рассыпались по нему иноземные всадники. Гремело оружие, сияли крылья доспехов. Всадники громко разговаривали, смеялись и славили панну Марину, с которой явились к венчанию. Били барабаны, пищали флейты, и московиты с изумлением взирали на дюжих разодетых молодцев, которые, расталкивая площадной народ, хватали выставленные товары, щипали за щеки торговок.